имеет. Но, во-первых, это только по закону, а доступ к тайне усыновления имеют не только вполне ответственные директора Домов ребенка, детских домов, интернатов, но и менее ответственные нянечки, воспитатели и люди, окружающие детей, а во-вторых, тайной ребенка в полной мере владеют те взрослые, что усыновили его. Увы, увы, и тут бывает по-всякому. Есть возвраты. Есть разводы. И во всех вариантах - благих и тяжких - есть мальчик или девочка, которые постепенно становятся юношей или девушкой, а потом мужчиной и женщиной. Правда - великая вещь, но вот случай, где, может быть, гуманней окажется "нас возвышающий обман".
Всего лишь две этические задачи. Я не знаю ответов на них. Точнее мои ответы слишком субъективны, чтобы быть всеобъемлющими. Решить их может только общество - во всеоружии правовых, медицинских, педагогических сил.
Да, у всякого из этих детишек - своя изломанная судьба, и сколько же требуется от взрослого, выбравшего местом работы детдом, самоотверженности, сердечного ума, такта, своего, единоличного опыта, чтобы восстановить разруху в душе ожесточенного ребенка и на месте головешек построить новое, пусть и хрупкое, здание надежды и веры. Многотрудная сложность детского дома и решительное отличие его от всех остальных педагогических систем в том, что он не просто воспитывает, а уже перевоспитывает, и не одного из десяти, а всех поголовно, причем житейский опыт здешней малышни такой горечи и боли, какой другому взрослому за всю жизнь не испытать. Выходит, попранное родителями надобно возместить детскому дому, а легко ли и возможно ли компенсировать служебными обязанностями воспитателя то, что не сделано сердцем родителей. К тому же, пока на три десятка учеников (группы теперь будут меньше) - два воспитателя, работающих посменно, и им должно сделать то, что не захотели два родителя (пусть хотя бы и одна мать), одному своему чаду. Речь пока о чисто арифметическом соотношении сил и любви при идеальном - не служебном, но сердечном - отношении к детям.
Сегодня взрослое население детского дома довольно явственно поляризуется на ветеранов, на тех, кто еще, может, в войну делил с ребятами их беду, на педагогов в высшем предназначении своем, которые и днюют и ночуют в казенных стенах, сами стены делая домашними, человечными, и на школьный отсев - бывает он и среди взрослых, на тех, кто в школе не удержался и вот явился, куда полегче - в детский дом.
Взрослый, по штату, человек в детском доме - это не просто воспитатель. Предназначенность и реальная его роль куда как выше! Он носитель истины, доброты, справедливости; он, скромной жизнью своей отвергатель людской злобности, утешитель, лекарь духовный, исповедник, душа которого и днем, и ночью, и при всяких его обидах открыта горячему откровению ребенка, потому как у него, откровения, нет и быть не может строго выверенного часа. Да, и ночью льются слезы, и слышатся жаркие слова признания в спящем детдоме, и не окрик, не понукание слышатся взамен, а ответные признания, потому как, лишь открываясь друг другу, взрослые и дети идут навстречу.
Однако же - двадцать и одна, даже чисто арифметическое соотношение детских и взрослых душ, не слишком ли нереально? Поровну всем отдать себя, где-то на задворках сознания имея еще собственную семью, - мыслимо ли, честно - как на высшем суде, разделиться на двадцать равных, непременно равных частей - ведь повышенное внимание к одному приводит к ревности, слезам, отчуждению другого, когда даже доброе слово, сказанное одному, требует быть повторенным другим и по голове погладить надо всех, без обид.
Мыслимо ли? Мыслимо. Обязательно с точки зрения, скажу помягче, обычного, не повышенно душевного исполнения обязанностей. Но даже и очень душевного воспитателя надо понять. Прийти ему на помощь. Выработать приемы и способы - ему в подмогу.
Конечно, прежде всего тут надо бы помочь науке. Специальная педагогика, некие психологические, методические приемы. Кстати, педагогическая наука далековата от новых проблем воспитания в детском доме, от реальных сложностей нынешних детей и уж совершенно не вхожа она в Дом ребенка - экое чистоплюйство. Или незнание? Неумение?
Впрочем, одной наукой делу не поможешь, тут требуется еще что-то, и это что-то,