как его ранило осколком, и ведь это здорово, что
прошел всю войну, а ранило хоть тяжело, но один раз — не всем так везет.
Мама потребовала, чтобы он снял майку, и отец послушно ее снял. Михаська
увидел сине-фиолетовый рубец на отцовской спине и потрогал его пальцем.
Кожа была там гладкой и блестела.
Мама чуть-чуть дотронулась до рубца и вдруг, всхлипнув, заплакала.
Отец ничего ей не сказал, только опять обнял и снова погладил по голове.
Мама успокоилась и стала говорить, каких раненых видела за войну в своем
госпитале, как умирали люди; и наверное, им было страшнее умирать здесь,
за столько километров от фронта, потому что они почти все умирали
тяжело... Но она принимала все это как необходимое — война ведь, а сейчас
вдруг, когда отец показал свою рану, испугалась, что его могли убить,
пройди осколок чуть дальше, и отца бы теперь не было...
— Смерть будто холодом дохнула, — сказала она. — Вот, говорят,
судьба — не судьба. А кому судьба умирать? Нет такой судьбы, всем судьба
жить, а вот умирают. Бабы толкуют: а как же, мол, кто-то должен
погибнуть... И как тут быть — кто должен, кто не должен...
Уже смеркалось, и мама вдруг спохватилась, стала искать авоську и
складывать белье.
— Мужики, в баню! В баню, мужики! — кричала она. И почему-то было ей
приятно повторять это слово — «мужики».
Отец хотел было идти в простой рубашке, но Михаська заставил его
надеть гимнастерку с двумя медалями «За отвагу», и с орденом Красной
Звезды, и с другими медалями — за освобождение разных городов.
Эх, как жалел Михаська, что в сумерках плохо видны отцовские награды!
Да еще, как назло, никто не попадается из знакомых ребят.
В бане было полно народу, очередь в мужскую мойку извивалась как
змея. Они пристроились в хвосте, за каким-то стариком.
Михаська вспомнил, как он первый раз пришел сюда, в мужскую баню.
Совсем один. Это было в первом классе.
Вначале он, конечно, ходил с мамой, как все маленькие мальчишки. Но
однажды они пришли мыться, и в бане Михаська увидел Юлию Николаевну.
Мама еле уговорила Михаську раздеться и вымыться. Он согласился, если
только их не увидит Юлия Николаевна. В мойке стоял пар, но она их все-таки
заметила. Михаська прямо сгорал от стыда из-за того, что учительница
увидела его в таком виде и он ее тоже. Хорошо, что Юлия Николаевна не
подошла тогда к ним. А то что бы он стал делать? Наверное, убежал бы из
бани.
Но Юлия Николаевна не подошла, кивнула им с мамой издалека и очень
быстро ушла. Михаське показалось, что она даже не домылась.
После этого случая Михаська в женскую баню ходить наотрез отказался.
Мама спорить не стала, поняла и мыла теперь его дома, в той самой
ванночке, где Михаську купали, когда он был еще грудным.
В ванночке он не помещался, приходилось мыться стоя, вода текла
ручьями по комнате, и мама ругалась. Однажды зимой стало туго с дровами,
мама никак не могла получить машину дров, хотя ордер на них был, и
Михаське пришлось одному идти в баню.
Мама долго учила его, как надо мыться, как вытираться, как следить,
чтобы не украли белье, а то он останется голый.
Это-то было уж ни к чему. Михаська и сам слышал, как у одного дядьки
в бане унесли белье и он остался совсем голый, пока кто-то не сходил к
нему домой и не сказал, чтоб ему принесли во что одеться.
Для дядьки сходили — ясное дело, а вот кто пойдет, если утащат белье
у мальчишки?
И Михаська пошел в баню, боясь, что с ним обязательно что-то
случится.
Он припомнил, как еле открыл тогда тяжелую, разбухшую от воды и пара
деревянную дверь в мойку, как налил в шайку кипятку и тихонько окатил край
каменной скамьи. Потом он долго плескался в своей шайке, тер с мылом руки,
вымыл и грудь, и ноги, и голову, попробовал дотянуться мочалкой до спины,
но не дотянулся. Мама говорила ему, собирая в авоську белье: «А спину
попроси потереть какого-нибудь дядю».
Михаська оглянулся, выбрал парня, который сидел к нему спиной на
соседней скамейке и усердно тер