не повезло: у них Женька учится.
А Женька — дочка Изольды Павловны. А Изольда Павловна — их классная
руководительница.
Правда, ни в чем таком Женька пока не замечена. Училась она хорошо. В
классе были круглые пятерочники — Коля Суворов, например. А Женька, как бы
хорошо своей матери ни отвечала, та всегда ей только четверки ставила.
Лучше других отвечала Женька, а Изольда Павловна все равно четверки ей
ставила — ну не обидно ли!
Женька со своими четверками шла к парте спокойно, только чуть губы
поджав, а в перемену объясняла Цыпе, что мать ей четверки принципиально
ставит. Что другая бы учительница ей только пятерки ставила.
Цыпа кивал головой, предпочитая с Женькой не ссориться, а Толик
хмыкал про себя. Ему казалось, Женька про эту принципиальность нарочно
говорит, чтоб в классе больше ее мать уважали.
Тут же он останавливал, упрекал себя. Ведь это хорошо, что
учительница свою дочку строже, чем других, спрашивает! Так и надо!
Но уж что-то слишком старалась Изольда Павловна, спрашивая свою
Женьку, и слишком громко говорила Женька о принципиальности. Нет, не
нравилось это Толику, хоть убей! Вообще ему Женькины разговоры не
нравились.
Она всегда себя так вела, будто ей известно про каждого в классе
такое, что никто не знает. Будто все у нее на ладошке. И если на перемене
заходил какой-нибудь спор, Женька всегда последней высказывалась. И все —
а особенно девчонки — ждали, что она скажет. Будто не Женька это говорила,
а Изольда Павловна. И говорила-то Женька, как мать. Так говорила, будто к
этому и прибавить нечего. Будто Женькино мнение окончательное и спорить
тут больше не о чем.
Хуже того, эти Женькины высказывания всегда означали неприятности для
того, о ком она говорила.
Первым был Цыпа. В каждом классе, наверное, есть разгильдяй и лодырь,
так вот Цыпа был разгильдяем пятого «А». Лучшим и крупнейшим сачком и
лентяем.
— Ах этот Цыпленков! — сказала однажды на перемене учительницына
Женька, пренебрежительно морща нос. — Да он законченный негодяй!
Цыпа в эту минуту мирно целился в доску мокрой тряпкой. Услышав
Женькино высказывание, он сразу свял, кончики губ у него опустились вниз,
а глаза, только что походившие на автомобильные фары, разом потухли.
И действительно, прогуляв однажды, сбегав, иначе сказать, в кино во
время уроков, Цыпа впал в немилость у Изольды Павловны, и все наглядно
убедились, какова их новая учительница.
Ее воспитание походило на старинную мельницу в Древнем Риме, где
зерна растирают два плотно пригнанных друг к другу каменных жернова, —
есть в учебнике истории такая картинка. Изольда Павловна кинула Цыпу в
мельницу и растерла его в порошок.
Это было не так сложно. Учительница велела развернуть первую парту
лицом к классу, пересадила за нее Цыпу и спрашивала его на каждом уроке
целый месяц кряду. Цыпа изменился на глазах, но что с ним, беднягой,
стало! Стоило на переменке, когда Цыпа бегал в поте лица или боролся с
кем-нибудь, крикнуть громко: «Цыпленков!» — как Цыпа крупно вздрагивал,
вытягивался в струнку и бледнел.
Он, наверное, был готов теперь сделать для Изольды Павловны что
угодно. Броситься в ледяную воду, прыгнуть с небоскреба, потушить пожар. И
этот зигзаг в Цыпиной судьбе предсказала Женька.
Раньше, при старой учительнице, Толик и Цыпа вроде даже дружили,
играли в шайбу на отцовской площадке, и Толик давал Цыпе свой шлем.
Потом Толик ходил к Цыпе на именины и здорово краснел тогда. Все
принесли Цыпе подарки — у него два деда были и две бабки, да еще другие
гости, и мать, и отец полковник, — а Толик явился с пустыми руками.
Толику было стыдно, он повертелся для приличия, а потом тихо исчез.
Толик ждал, Цыпа спросит на другой день, почему он ушел, но тот ничего не
спросил, словно и не заметил Толикиного исчезновения.
А разругались они очень просто. Играли в шайбу, и Толик Цыпе забросил
гол. Тот заорал, что неправильно, хотя все ребята говорили, что все было
законно.
— Ну и что, — крикнул