где же
Рая?» — и про того, который ел колесико мороженого.
Нет, все это было не зря. Ведь знал Михаська, что в тот день, который
останется на всю жизнь, запомнятся все подробности и все мелочи, как в
только что виденном кино. Зря он думал, что вторым днем будет тот, когда
он рассчитается с Савватеем. Нет, оказалось, этот день ждал Михаську
раньше, ждал, ждал и свалился на голову нежданно-негаданно.
Михаська помнил, как он шаркал по мостовой, потом пылил по тропинке,
как заскрипела калитка и он прыгал на одной ноге со ступеньки на ступеньку
вниз по лестнице, ведущей с улицы во двор.
Потом он увидел маленькую Лизу. Она смотрела на него радостно, будто
видела в первый раз, и Михаська подмигнул ей. У Лизы был нос пуговкой, вся
она казалась какой-то тихой и прозрачной, как мотылек, и Михаська жалел
ее.
Потом он увидел Ивановну, Лизину бабушку. Ивановна тоже улыбалась
Михаське, и лицо ее, белое и морщинистое, будто мятая скатерть,
вздрагивало, словно от испуга.
Потом Михаська увидел поленницу дров, а возле нее незнакомого
человека в голубой майке. Человек стоял к нему спиной, и на голубой майке,
прямо под лопаткой, белела маленькая дырка. Потом человек повернулся,
увидел Михаську и улыбнулся ему.
Михаська улыбнулся ему тоже и подумал, что где-то видел этого
человека, но вот где? Он так и не вспомнил, а человек в голубой майке
медленно пошел Михаське навстречу, все так же улыбаясь ему. Потом он
остановился, сунул руки в карманы и тихонько сказал:
— Михаська! Ну, Михаська!..
Он сказал это как будто с удивлением, а Михаська все никак не мог
вспомнить, где же видел он этого человека.
Вдруг солнце, которое палило в спину, брызнуло прямо в глаза, и небо
стало светлым-светлым, прямо серебряным, а может быть, красным, и Михаська
уронил лопату.
Он пробежал несколько метров, которые их разделяли, стремительно и
молча, до боли зачем-то сжав губы, и кинулся на шею человеку в голубой
майке, ну прямо задушил его!
Он почувствовал колючую щеку человека и запах табака — наверное,
самосада, потому что самосад курили раненые в госпитале и все солдаты
курят самосад — и ощутил тепло кожи.
Михаська сжимал шею человека изо всех сил и свои губы сжимал, но
солнце все равно светило в самые глаза, удивительно сильно светило, как не
светит, если даже посмотреть прямо на него. Оно почему-то все палило и
палило и мешало смотреть, и говорить, и дышать.
Сквозь какую-то духоту и туман Михаська увидел маленькую Лизу,
прозрачную, как листок папиросной бумаги, и Ивановну. Лиза улыбалась,
глядя на Михаську, а у Ивановны катились белые горошинки по лицу и голова
вздрагивала крупнее и чаще.
Михаське вдруг стало стыдно чего-то, он отпустил шею человека в
голубой майке, встал с ним рядом и ткнулся ему лицом в живот. Они постояли
так немного. Человек гладил и ерошил серые Михаськины волосы, а Михаська
стоял и все не мог разжать свои губы, не мог открыть рта.
Потом он тяжело вздохнул.
Солнца не было перед глазами. Оно, как полагалось, жарило спину —
правда, на ресницах что-то такое дрожало, мешало глядеть. Но тут и это
исчезло, и Михаська увидел серые глаза, смотрящие на него сверху, и серые,
совсем, как у него, волосы.
— Все? — выдохнул наконец Михаська. — Больше не уедешь?
И отец кивнул ему и вдруг схватил его под мышки, и Михаська с хохотом
полетел в небо, вверх, и так взлетал в сильных отцовских руках, и хохотал,
и видел стрижей, падающих к земле, и желтую поленницу дров, и Лизу,
задравшую кверху лицо, и Ивановну. Он увидел сверху и мать, стоявшую у
калитки, белую как полотно, и, взлетая, видел, как она сделала шаг вперед
и медленно села на ступеньку дворовой лестницы.
Небо то поднималось, то летело ему навстречу, а отец в голубой майке
с маленькой дырочкой под самой лопаткой тоже хохотал, глядя на Михаську, и
ловил, и ловил, и ловил его...


6

Они ели потом завариху — муку, заваренную горячей водой. И Михаська
уплетал ее за обе