Рая?» И думал. Его привезли в госпиталь,
и к нему приехала жена, та самая Рая. Он посмотрел на нее, подумал о
чем-то, а потом спросил: «Где же Рая?»
Михаська видел этого старшину. Он сидел на кровати и глядел в одну
точку — серый, небритый.
Михаська вздохнул, посмотрел вслед раненому, который спотыкался,
лизал мороженое и тоже о чем-то думал, как тот старшина. «О чем он
думает?» — удивился Михаська. О чем можно думать, если ешь мороженое?
Можно только улыбаться. Смеяться. Хохотать.
Он посмотрел еще раз на бочку, на таявший лед, на банку, сияющую
белой крышкой, и, грохоча каблуками, скатился с крутых ступенек.
— Тьфу, черт, напугал! — ругнулась Фролова.
Мороженщицу Фролову Михаська знал хорошо. Фролова была городской
знаменитостью. И не только из-за мороженого, а скорей из-за овчарок.
На мороженое Фролова перешла совсем недавно, уже после победы, как
только завод стал его делать.
А почти всю войну она «жила собаками». Мама так говорила. Все
работали, все старались, чтобы скорее победа, а Фролиха...
Началось все с того, что какие-то бандиты ограбили универмаг. И
ничего там особенного не было, никакого золота, а только довоенные женские
платья, детские пальто, галоши, валенки. Их распределяли заводам,
учреждениям и выдавали по ордерам.
Но для бандитов, видно, и валенки были не хуже золота. Мама в тот
день ходила днем с работы в город и рассказала Михаське, что возле
универмага полно милиции, но в милицию Михаська не верил, потому что там
работали теперь женщины. Наганы тоже, говорят, все отдали на войну, и у
теток-милиционерш их не было. Михаська сам видел, как у одной из кобуры
торчала какая-то тряпка.
Словом, бандитов не нашли, но тут объявилась Фролова. Каждое утро и
каждый вечер на улице появлялась толстая рябая тетка. В обеих руках она
держала по крепкому кожаному ремню, а на ремнях были две овчарки. Тетка
шла, откинувшись назад, по мостовой, и все, кто шел по дороге, жались к
заборам, потому что овчарки были тощие, злые, тянули тетку в разные
стороны и, казалось, были готовы кинуться на любого и тут же разорвать.
Тетка время от времени кричала псам непонятные слова: «Фу!», «Брэк!» — и
псы покорно шли вперед понурив головы.
Михаська не любил овчарок. Овчарок фашисты напускали на наших раненых
бойцов, когда их пытали. Псы хватали раненых за горло и душили их.
Михаська сам читал об этом в газете, и любая дворняга, самая задрипанная,
была в сто раз милее и лучше этих поджарых псов.
А Фролиха, говорили, жила за счет своих собак. Она приводила их в
универмаг вечером и пускала с поводка. Овчарки свободно разгуливали между
прилавками — караулили универмаг, а Фролиха получала за них два пайка.
Псов она кормила плохо, а все съедала сама, хотя получала еще и рабочую
карточку как проводник сторожевых собак.
Все работали, делали снаряды, дежурили в госпитале или вот, как мать
Свирида, шили кальсоны для бойцов, а Фролиха водила собак.
Потом вернулся с войны ее муж. Один рукав гимнастерки у него был
засунут за толстый офицерский ремень. Но он и одной рукой управлялся с
псами. А Фролиха стала торговать мороженым.
Странное дело, теперь Михаська не испытывал к Фролихе прежней
нелюбви. Может, потому, что она стала честно торговать мороженым? Или
потому, что и у Фролихи, как и у многих, муж вернулся инвалидом?
Михаська даже вздрогнул от собственной мысли: вот было бы здорово,
когда муж Фроловой поведет из магазина собак, пойти овчаркам навстречу и
пройти между ними, не побоявшись! Как партизан или как боец.
Да, это была бы штука! Небось Николай Третий не осмелился бы.
Уже виднелись ворота его дома. Он вздохнул. Нет, все-таки это
невозможно — пройти между двумя овчарками...


5

Потом, уже вечером, Михаська снова перебирал все подробности этого
дня. И как он шел, и как стоял около мороженщицы Фроловой и думал про
Савватея, и про овчарок, и про раненого, который спрашивал: «А