Михаська. — Ерунда! Все вокруг какая-то ерунда».
Ему вдруг захотелось спать. Он вернулся к кровати и стал снимать
штаны.
Никуда не надо было бегать.


30

После уроков Михаська ходил в поликлинику. Он задирал рубаху, и
сестра делала ему укол. Уколы с каждым разом становились все больнее.
Только эти минуты — когда его кололи и острая боль прошибала все
тело — выводили Михаську из какого-то оцепенения.
По утрам он шел в школу, сидел на уроках, ничего не слушая, дома
глядел в открытые учебники, читал и перечитывал строчки, но в голове
оставалась какая-то ерунда, какие-то незначащие подробности. Кое-как он
решал задачки и даже не смотрел на ответы в конце задачника — было все
равно.
Раза два он встречал Савватея. Шакал подходил к нему, говорил:
«Молоток! Молоток!» — но Михаська лишь мельком взглядывал на него и
проходил мимо.
Савватей за ним не шел, не вязался, только смотрел вслед и криво
улыбался. Когда он так улыбался, его тени отходили от него подальше.
Самому себе Михаська казался каким-то сморщенным старичком, похожим
на высохший гороховый стручок. Все в нем сжалось, ссохлось; то, от чего бы
он раньше весело хохотал, сейчас совсем не казалось смешным; ребята на
переменах бегали, кричали, а он стоял в стороне и, как ни звал его Сашка
Свирид, к ребятам не шел; все, что происходило вокруг, казалось далеким,
чужим, невзаправдашним, ничто не удивляло...
Весы, про которые так часто думал раньше Михаська, — весы домашней
жизни дрогнули, стрелка покачалась вправо-влево и остановилась посредине.
Теперь смеялась мама и смеялся отец. Хмурость, похожая на осеннюю
непогодь, пропала, будто ее и не было.
Мама ходила всегда нарядная, будто у нее каждый день праздник.
Вернувшись с работы, она переодевалась в свое голубое с горошинками платье
и опять становилась совсем девчонкой.
Она словно сбросила с себя какую-то тяжесть, распрямилась и сразу
стала гладкой, розовой.
Михаська остался совсем один.
Мать он видел редко: магазин теперь работал днем, а вечером ей было
не до него — приходил отец, и Михаська не влезал в их разговоры.
Отец приходил с работы не так рано, как прежде, задерживался на
заводе, а потом рассказывал маме, как их цех, где он работает мастером,
хочет стать полностью стахановским. Это предложил не кто-нибудь, а он,
отец, на цеховом собрании. Ему тут же выдали премию. Он принес деньги,
положил их на стол, и они так лежали на столе до самого вечера. К ним
приходила в тот вечер Ивановна, и отец сказал ей, что вот получил премию
на заводе. Потом заходили еще соседи, и всем отец показывал на деньги и
говорил как-то между прочим, что получил на заводе премию.
Зачем это он все говорил и не убирал так долго в комод свои деньги,
Михаська понять не мог. Ведь вот ту гору, за картошку, он сразу спрятал и
никому не показывал, а там была целая гора, не то что сейчас.
Отец не дулся на мать, не ругался. Они друг друга с полуслова
понимали. Мать что-нибудь скажет, а отец уже головой кивает: мол,
согласен. Отец заговорит, а мать его по голове гладит, целует в щеку; все,
мол, правильно. А Михаська... Михаська сам по себе.
Сколько он мечтал, чтобы наступило у отца с матерью это равновесие,
чтобы чашечки на весах встали вровень и больше не качались! Вот случилось
это. А ему все равно. Ему безразлично. Что у вас там творится — как
хотите. Вы сами по себе, я сам по себе.
Однажды Михаська пришел из школы, а мама дома. Выходной был у нее,
что ли! Быстро сделала Михаське яичницу. Глазунью. Это про нее маленькая
Лиза спрашивала, все никак не понимала: раз глазунья, значит с глазами.
Удивительно ей было: что за еда с глазами?
Михаська потыкал вилкой яичницу, сел уроки учить, а мама все ходит,
ходит... Потом присела рядом, погладила его по руке — будто по голове
погладить боится — и говорит:
— Ну вот, Михасик, скоро уж и конец.
— Что за конец?
— Скоро, — говорит, — на дом заработаем,