обшаривал ребят.
Он отбирал куски хлеба, намазанные маргарином, и серые пеклеванные
булочки, базарные конфетки — подушечки и овсяные ватрушки. Иногда он
выхватывал из сумки вместо булочки учебник или тетрадку и швырял ее в
сугроб или забирал себе, чтобы, отойдя потом на несколько шагов, бросить
под ноги и вытереть о них валенки. Когда он отнимал книжки или тетрадки,
ребята не уходили. Они стояли в отдалении и ждали, когда Николай Третий
бросит, тетрадки, а потом бежали подбирать их.
Савватей делал все это молча, нагло, становясь поперек узкой дорожки
между двух сугробов. Он отбирал не у всех: куда ему было столько хлеба —
лопнешь, не съешь! Он отбирал на выбор, кто ему не понравится, а может,
наоборот, понравится. Тем, у кого он отнимал что-нибудь, Савватей шептал:
— Молчи, стер-рва!
Это «стер-рва», это протяжное «р-р» действовало на всех без
исключения. Все молчали. Все боялись кары ужасного Савватея, Николая
Третьего.
Когда Михаська увидел Савватея, шагнувшего навстречу, сердце у него
вдруг громко застучало, предчувствуя беду. Они встречались и раньше, но
чаще всего Савватей пропускал почему-то Михаську, и он, загребая валенками
снег в глубоком сугробе, обходил его. Таков был шакалий закон — обойти его
по сугробу. Один раз Николай Третий отобрал у Михаськи кусок хлеба, и
Михаська не очень-то расстроился, потому что так случалось со всеми.
Но сейчас, когда Савватей шагнул к нему, Михаська сразу вспомнил
альбом и понял, что произойдет ужасное.
— Открой, — хриплым голосом сказал ему Шакал и кивнул на портфель.
Одеревенелыми руками Михаська снял варежки, сунул их в карман и
щелкнул портфельным замком. Михаська с тайной надеждой подумал, что, может
быть, в темноте Шакал не заметит альбома, но Савватей заметил, открыл его
и сказал:
— Ого!..
Михаська услышал за спиной скрип валенок и быстро обернулся, надеясь
на помощь. Но сзади стояла маленькая Лиза, внучка Ивановны. Нет, Лиза
ничем не могла помочь. Она уже раскрыла свою сумку, чтобы Савватей ее
осмотрел, но Савватей мог и не смотреть, потому что ничего у нее в сумке
не было — это Михаська знал точно.
Шакал небрежно листал альбомчик, и Михаська вдруг с отчаянием понял,
что Савватей, эта грязная скотина, не отдаст ему марки.
— Отдай, — сказал Михаська. — Это отца. На вот хлеб...
— «Отца»! — хохотнул Савватей, как-то деловито размахнулся и ударил
Михаську в нос.
На улице стало совсем светло, как после четвертого урока, потом
стемнело снова. Михаська почувствовал, как что-то теплое ползет у него по
губе.
— На вот тебе отца! — сказал Николай Третий.
Михаська упал на одно колено, видно оступившись, тут же вскочил и по
сугробу рванулся в сторону. Снег был глубокий, по пояс Михаське, но он
ничего не видел. С портфелем под мышкой выскочил из сугроба и пробежал
несколько шагов.
В голове шумело, перед глазами шаталось все, словно при
землетрясении. Михаська взял в ладошку снег и приложил к губе. Снег стал
красным. Михаська прошел еще несколько шагов и вдруг сел прямо в сугроб и
заплакал.
Его губы тряслись, и капельки пота катились из-под шапки. Мир
остановился вокруг, и ничего не было — ни силуэта школы, ни темноты, ни
вчера, ни сегодня, только альбом с дорогими отцовскими марками и
ненавистный Шакал, Николай Третий, Савватей.
«Все, все, все!.. — думал Михаська. — Нет марок. Нет альбома... Все!
Все! Все!»
Шапка упала в снег, но он не чувствовал ничего, кроме смертельной
тоски и обиды.
Кто-то потянул его за рукав. Михаська вздрогнул и обернулся.
Перед ним стояла маленькая Лиза, внучка уборщицы. Ивановны.
— Не надо, — сказала Лиза, вглядываясь в Михаськино лицо. — Не надо.
— Уйди, — прошептал Михаська и ткнулся лицом в снег.
Это было бессмысленно, совсем не к месту — перед глазами маячил
ледяной узор, похожий на орден Александра Невского, который он видел у
раненого в госпитале.


3

Вот такой день был у Михаськи.