участок первый раз.
Он хмурился, и морщины рассекали его лоб.
Михаська подумал, что ни разу еще не видел отца таким серьезным и
задумчивым.
Отец вытащил папироску, закурил, окутался сизым дымом.
— Долго еще про погибших узнавать будем, — сказал он. — Это вроде как
эхо... Война кончилась, а эхо еще долго катиться будет. Бывало, лежишь в
окопе, кругом — ад, все рвется, того и гляди, укокошат. Лежишь и думаешь:
«Какой дурак был, жить не умел. Дни бежали, за днями — месяцы, а ты их не
замечал... Эх, победим, мол, тогда буду знать, почем жизнь! Как ее уважать
надо!»
Отец встал. Михаська подумал, что говорит он сегодня как-то
необыкновенно, удивительно. Никогда так не говорил.
— Вот рассказала ты, Ивановна, — сказал он, — и снова будто жаром
пахнуло. Ну ее к черту, войну! Давайте-ка жить!
Он схватил лопату, сжал ее в руках. Глаза у отца заблестели.
— Хочу забыть... Понимаете, все забыть! Смерть забыть, кровь, раны...
Сыт по горло, понимаете? Живым жить надо! Жить хочу!
Отец воткнул лопату в землю, с силой нажал на нее, вывернул огромный
ком земли с картошкой. Вдруг обернулся. Все уже встали, чтобы снова
выбирать клубни.
— Чтобы каждый день, понимаете, каждый день радоваться, что ты
живой! — крикнул он.
Он стал выворачивать комья земли с картошкой. Все помогали ему.
Только Ивановна стояла там, где сидела, и смотрела на отца. Голова у нее
вздрагивала.
— Забудешь?.. — словно удивляясь, сказала она. — Как же тут забыть-то
все это? Кому это под силу?
Отец как будто не расслышал, что она сказала. А может, и слушать не
хотел.
Он работал со злостью, с силой переворачивая землю. Будто хотел на
всем поле выкопать всю картошку.
«Тошку-тошку-тошку-тошку...»


24

На другой день Сашка Свиридов в школу не пришел.
После уроков Михаська отправился к нему домой и на крыльце столкнулся
с Юлией Николаевной.
— Пока не ходи туда, — сказала она. — Завтра он придет в школу. Им
теперь надо одним побыть.
А когда Сашка пришел назавтра, весь класс уже знал, что у него убит
брат, и никто к нему не лез, потому что Михаська предупредил.
В первую же перемену Михаська подсел к Сашке. Так они просидели до
звонка, не сказав друг другу ни слова, потому что Сашка просто не замечал
Михаську.
Не заметил он Михаську и на другой день; и Михаська подумал, что
Сашке, наверное, неприятно, что к нему лезут. Когда у человека горе, ему
лучше одному побыть, отойти, остыть...
Теперь по вечерам, приготовив уроки, он пропадал у Лизы и Катьки.
Правда, иногда ему казалось, что девчонки и Ивановна относятся к нему
как-то по-другому. Они улыбаются ему, болтают с ним как ни в чем не
бывало. Но когда садятся есть свой суп из брюквы, Михаську за стол уже не
зовут. А раньше звали.
Михаське было горько от этого, стыдно за самого себя. Ведь он знает:
его не зовут, потому что думают, он откажется — его же теперь дома вкусно
кормят. Колбаса у них не переводится, масло, и все по твердой цене, потому
что мать в магазин устроилась. А у них колбасы нет и неизвестно, когда
будет.
Михаське кажется, что теперь Ивановна с матерью даже как-то
по-особому и здоровается-то. Как с генералом.
Не зря же этот Зальцер тогда говорил. И Седов тоже.
Он не винит Ивановну — она тут ни при чем, это мать виновата. И отец.
Из-за них теперь Ивановна не зовет его есть с ними. Вроде барином он стал.
Михаська старается загладить свою вину. Он приносит девчонкам куски
колбасы, и ему стыдно: может быть, они подумают, что вот теперь он
разбогател и хвастается своей колбасой, их кормит. Правда, ничего такого
ни Катька, ни Лиза не говорили, но, наверное, думали.
Когда Михаська размышлял обо всем этом, какая-то тяжесть словно
навалилась на него. Он думал о том, что очень все-таки несправедливая
жизнь на земле. Вот для одних — для них, например, — война уже кончилась.
Приехал отец: они теперь и завариху-то редко едят, все больше кашу —
гречневую или там пшенную. В