Невского — Михаська видел его у одного раненого
в госпитале, когда они выступали там с шефским концертом. По стеклу
разбегались лучи, а между ними еще лучи, и рисунок был такой четкий и
ясный, что Михаська его забыть, конечно, не мог.
Потом он встал, сунул в портфель жестяной подсвечник, сбегал на кухню
и отрезал столовым ножом от большой свечи новый кусок. Света в школе не
было, и по утрам, когда еще темно, они зажигали свои свечки, а на столе у
Юлии Николаевны стояла медицинская спиртовка, только вместо спирта в ней
был керосин. Это очень забавно — сидишь в полумраке и на каждой парте по
два свечных огарка, будто на елке. Спичек тоже не хватало, их выменивали
на рынке на хлеб, и Юлия Николаевна, входя в класс со своей горящей
спиртовкой, обходила парты и зажигала все свечки, «давала прикурить», как
говорил Сашка.
Михаська сунул свечку в сумку, пора было уже идти. Он положил туда
еще кусок хлеба, намазанный тонким слоем маргарина и завернутый в
довоенную газету.
Он подумал, все ли взял, не забыл ли чего, и подошел к этажерке, где
лежало самое заветное — красный альбомчик. До войны отец собирал марки.
Эх, какая тут была красота! Синие, красные, голубые, оранжевые, зеленые
листочки, наверное, всех цветов на свете — разместились стройными рядами.
А что тут только не нарисовано! Какие-то цари и короли. Фонтаны и
верблюды, цветы и города, гербы и замки! Михаська смотрел марки каждый
день и удивлялся, как это отец мог собрать столько марок. Михаська пытался
продолжать эту коллекцию, искал марки, но ничего не находил — разве что
синюю марочку с красноармейцем да зеленую с колхозницей, только такие
марки и ходили с письмами.
Он уже хвастался альбомом Сашке Свириду и Катьке с Лизой, соседским
девчонкам, внучкам Ивановны.
Теперь ему хотелось показать марки в школе.
Он подождет, когда рассветет, когда ребята потушат свечные огарки,
когда взойдет солнце и растопит кружева на окне, и где-нибудь на четвертом
уроке он вытащит заветный альбомчик и пустит его по рядам. Не страшно,
даже если Юлия Николаевна отберет. Она отберет, а потом сама же их покажет
всем, только еще и объяснит, что там нарисовано.
Михаська сунул альбом в сумку.
На улице было совсем темно, огни не горели — света не хватало
заводам, не то что улицам. В утреннем сумраке еле угадывалась черная
дорога.
До угла они шли с матерью вместе, потом мама помахала ему рукой и
свернула к госпиталю, а Михаська пошел дальше.
Он шел быстро, слушая, как хрупает под валенками снег, будто лошадь
ест сено. Михаська все думал, как это получится здорово, когда он вытащит
альбом и все ахнут. Ребята скажут, какой молодец у Михаськи отец, — ведь
не каждый может похвастать таким богатством, не каждый может сесть вечером
у лампы и посмотреть марки: побродить по страшным джунглям, или по
северным льдам, или в пустыне Сахаре.
Михаська беззаботно размахивал портфелем, а за углом его ждала беда.
Когда он повернул к школе и проступил в темноте ее черный силуэт, ему
навстречу шагнула тень.
Михаська сразу узнал ее.
Это был Колька Савватеев. Его прозвали Шакалом, а еще Николаем
Третьим, потому что последний царь был Николай Второй, а Савватеев
считался как царь.
Он учился в соседней школе, в седьмом классе. Когда Сашка Свирид
приехал из Ленинграда, Савватей поймал его на улице и накормил хлебом,
который отнял у других. Сашка не устоял, наелся хлеба, и Савватей заставил
его «шестерить» — ходить всегда рядом с ним, будто адъютант. Сашкина мать
тогда отбила его у Савватея. Поймала Николая Третьего среди бела дня на
улице и набросилась на него. «За кусок хлеба ребенку голову морочишь!» —
кричала она.
Удивительно, Савватей от Сашки отвязался.
По утрам, особенно зимой, Николай Третий вставал рано, как настоящий
шакал, и дежурил у начальной школы, где учился Михаська. Он специально
дежурил именно у этой школы, потому что в начальной учатся до четвертого
класса и ребята все маленькие. Савватей стоял в темноте и