говорят о пустяках.
Словно ничего и не было.
Что за народ эти взрослые? Нет чтобы все прямо, открыто. А то боятся
своим же детям правду сказать. Будто они враги какие, шпионы, сразу на
улицу побегут во все горло орать.
Если неприятность — почему шушукаться надо? Скажите! Мальчишка или
там девчонка, понятно, не взрослые, но они же люди, поймут, может, даже
лучше взрослых все поймут. Посоветовать не посоветуют, конечно, зато все в
доме нормально будет. Не придется прятаться, шептаться, словно
заговорщикам.
Да, отец с матерью таили что-то от Михаськи.
И он видел, что отец перетягивает весы. Мама ходит совсем
расстроенная, с Михаськой почти не говорит, отворачивается, будто виновата
перед ним. А отец песню поет: «По долинам и по взгорьям...»
Видя, как отец улыбается, а мама молчит и хмурится, Михаська
чувствовал, что между ними идет борьба. Может, отец заставляет маму что-то
сделать? Что? Он ничего не мог придумать. Да и смешно — с чего бы это он
стал ее заставлять? Ничего не понятно...
И все-таки он подумал, что эти годы, пока они жили без отца, мама
была как будто смелей. Ей было очень трудно. Михаська знал: мама сдает
кровь для фронта, чтобы получить донорские карточки — масло, молоко,
лишний хлеб. Она кормила этим Михаську; и он не раз уже думал: ведь мама
как бы отдает ему свою кровь. И платье она свое голубое в горошинку
продала, чтоб купить хлеба, а отцовский костюм не тронула, сохранила, хотя
могла бы продать.
Она сильная, мама. Михаська знает это. И он хотел, чтоб она не
молчала, чтоб она перетянула отца на их весах.
Он иногда спрашивал себя: а почему они вообще появились, эти весы?
Почему мать и отец, скрывая от него, будто все время борются? Что же, и до
войны они тоже такими были? Или только сейчас? Значит, кто-то из них стал
другим? Мама? Но Михаська был все время с ней.
Значит, отец?
Видно, чтобы было равновесие на весах, чтобы они оба улыбались или
вместе огорчались, нужно какое-то неравновесие внутри их...


17

Все прояснилось разом и случайно, как это часто бывает.
Как-то отец пришел с работы и сказал маме, что он познакомился с
одним мастером, который шьет дамские туфли. Мама вяло кивнула головой, но
отец потребовал, чтобы они сразу пошли к мастеру, потому что у него всегда
очередь, а сегодня он приглашал сам. Михаська читал книгу, уроки он уже
приготовил по старой привычке, и они отправились к мастеру все вместе.
Фамилия обувщика была Зальцер, и Михаська подумал, что где-то слышал
эту фамилию. Во дворе двухэтажного деревянного дома им сразу указали на
дверь, где он жил; но когда отец постучал, ему долго не открывали. За
дверью что-то шуршало. Михаське показалось, что кто-то смотрит на них в
узкую щель. Отец постучал снова, и вдруг голос из-за двери неожиданно
спросил:
— Кто там?
— К Семену Абрамовичу от Седова, — сказал отец, сказал твердо,
тщательно выговаривая слова, будто пароль.
И Михаська вспомнил, что фамилию Зальцер называл Седов. Дверь
распахнулась. На пороге стоял горбоносый маленький человек в клетчатой
куртке, висевшей на плечах. Из открытого ворота куртки в изобилии торчали
густые кудрявые волосы. Глаза у обувщика были навыкате и слезились.
— Проходите быстрее! — приказал он сердито.
И отец, и мать, и Михаська быстро вошли в полутемный коридорчик, а
затем в комнату с высоким лепным потолком.
У стены стояло пианино. Михаська уселся напротив него.
Вся комната отражалась в его полированных боках.
— Детей мы обычно не впускаем, — сказал волосатый обувщик. — У них
есть такая привычка — обращаться к детям за сведениями.
— У кого это у них? — удивленно спросила мама.
— Да есть тут... — недовольно отмахнулся Зальцер, — интересующиеся.
Мальчик не проболтается? — спросил он у отца.
— Он у нас потомственный разведчик, — сказал отец. — Нем как рыба.
Он хотел польстить Михаське, загладить глупый вопрос этого Зальцера,
но Михаська все равно обиделся.