Кепка у отца была назад козырьком; иногда он останавливался и вытирал
рукой пот со лба.
— Папа! — крикнул Михаська.
Отец обернулся и помахал ему рукой.
— Мы тоже тут работаем! — снова крикнул Михаська.
— Я за тобой зайду! Жди! — ответил отец.
Михаське показалось, что отец работает лучше всех, быстрее всех. Он
любовался, как играют у отца крепкие мышцы.
Когда они пошли домой, Михаська подумал, что ведь это здорово: он и
отец — они вместе строили завод!
Может быть, когда Михаська вырастет, он будет работать на этом
заводе, строить тракторы. Хорошо бы и отец тоже туда перешел!
Они стали бы ходить с работы вместе, неторопливо, устало шагая по
мостовой, а мама ждала бы их дома. Хлопотала бы у печки, чтобы накормить
их, рабочих людей.
Михаська взял отца за руку.
— Здорово! Правда, папка? — сказал он.
— Что — здорово? — спросил равнодушно отец.
— Завод строили! — улыбаясь, ответил Михаська. — И мы с тобой!
Отец был какой-то недовольный, хмурый.
— А ну их! — махнул он рукой. — Время только потерял.
Михаська будто споткнулся, будто его окатили холодной водой. Весь
день он пилил эти кругляши, до зеленых кругов в глазах, старался, чтоб не
остановились машины, газогенераторки... Что же, значит, все это зря?
Ведь и Сашка старался, пилил, и все ребята, и Иван Алексеевич вон как
махал топором. А шоферы на газогенераторках! А люди, которые копали
котлован! Да и сам отец!
Что же он, притворялся? Старался, работал, а сам ругает тех, кто его
сюда послал! Что же, ему ведра дороже?..
Михаська выпустил отцовскую руку.


15

Михаська и сам не понимал, что с ним сделалось. Спроси его, ни в
жизнь бы не объяснил. Просто раньше для него паянье было удовольствием
почище кино. Окунешь паяльник в мелкодробленую канифоль, прикоснешься к
оловянному слитку, а от него белые горошины катятся — жидкое олово.
А сейчас одна гарь, вонь. И все эти примусы, керогазы, ведра, тазы
опротивели. Лежат в углу, сколько места занимают — прямо как на свалке.
Зацепить бы их краном — да в переплавку...
Так оно и случилось.
Однажды сидели они с отцом, скребли, стучали, дымили паяльником, и
вдруг пришел человек. Толстый, рыхлый, и лицо такое, будто он больной. Да
так, наверное, и было. Не больных таких толстых не бывает.
Толстяк поздоровался вежливо, потрогал зачем-то толстый нос и сказал
отцу:
— Я фининспектор. Говорят, вы тут частную практику открыли.
Похвально, похвально! Только почему налог с дохода не платите?
Отец побледнел, встал и ушел за шкаф. Вышел в гимнастерке, с
медалями, с гвардейским знаком. Поправил ремень.
— Видите? — спросил он толстяка. — Я войну прошел. Ранен. Что же, я
теперь жить не могу, как хочу?
Мама пришла из коридора, прижалась к косяку. Испуганно смотрела то на
отца, то на инспектора.
— А вы мне тут налоги! — крикнул отец.
— Да не кричите, — сказал толстяк, снова трогая свой нос. Он говорил
спокойно, будто отец и не кричал на него, будто ничего и не случилось. — Я
же вижу, что вы не жулик. Состояния на этом, — он кивнул на ведра и
тазы, — не заработаешь.
Отец сел. Фининспектор говорил с ним вежливо, не злился, даже как
будто сочувствовал отцу.
— Но закон есть закон. Если вы получаете доход, надо платить налог.
Понимаете? — спросил он и добавил, слегка раздосадованный: — И гимнастерка
тут ваша ни при чем, поверьте! Я сам воевал, однако наградами потрясать в
таком случае не решусь. Так что я вас предупредил. В следующий раз
составлю акт.
Толстяк ушел, тяжело дыша.
Отец ходил по комнате из угла в угол. Михаська ни разу не поднял на
него глаза.
Давно ли отец рассказывал, как ходил он в разведку, и Михаська глядел
ему прямо в рот, и было здорово, что у него такой удивительный отец.
Разведчик — ведь это значит самый, самый смелый, а тут...
Когда отец вышел вдруг из-за занавески к фининспектору в форме,
Михаська даже не понял сразу, к чему это он надел гимнастерку