траву и пыльную дорогу усыпали жухлые листья тополя. Было
безветренно, в блеклом голубом небе неярко светило солнце, пыльные акации,
отделявшие райончик от шумных улиц, посерели и обвисли. И все-таки воздух
тут особенный, как в деревне, — настоянный запахом травы и горьковатым
ароматом флоксов, цветущих в палисадниках.
В тишине снова что-то зарокотало, и Федор опять забеспокоился: звук
этот доносился не с шумных городских улиц, а из-за соседних бараков. Он
двинулся туда, обогнул один, другой дом и увидел, что возле барака, такой
же двухэтажной засыпухи, как и у них, стояло сразу несколько машин и
возбужденные, какие-то нервные жители перетаскивали в них свой скарб.
Поблизости тарахтел бульдозер. Федор осмотрел улицы внимательнее и
увидел людей с рейками и теодолитами, не одну пару, — ведь они работают в
паре, техник и рабочий с рейкой, — а много таких пар, движущихся неспешно,
но как-то упорно, как-то уверенно и настойчиво.
В оживленной толпе грузчиков сверкнула лысина отцовского друга
детства Егора, и Федор, лавируя среди сундуков, столов и буфетов,
подобрался к нему.
— Кончено, — крикнул Егор, промокая платком лысину, — переезжаем в
новый дом.
— Все сразу? — удивился Федор.
— Совпало! — крикнул тот. — Дом-то сносить будут. И вас снесут. Всех
снесут. Построят башни. Гостиницу, кажется.
Федор кивнул, отошел в сторону, сравнивая копошащихся, тянущих свои
шмотки людей с муравьями, у которых разорили дом, и понял, отчего его
тревога.
Он подошел к человеку с теодолитом. Усатый парень махал то одной
рукой, то другой, что-то записывал в тетради и на Федора покосился с
превосходством.
— Что тут будет? — спросил Федя.
— Площадь, — охотно ответил парень, — фонтан, цветник с голландскими
тюльпанами. — Он прищурился, оглядел дома и прибавил: — Построим вместо
ваших халуп отель, кинотеатр, универсам. Картинка будет — загляденье! — И
удивился: — Слушай, все радуются, а ты чего?..
Федор отошел в сторону. Значит, видно даже по лицу, что он
расстроился. В самом деле, он, лысый Егор, тут всю жизнь прожил, а
радуется, что их барак снесут: еще бы, в новом доме и ванна будет, и
отдельная кухня. Вот только знать никто друг дружку не станет. В одном
подъезде будут жить, а здороваться не станут, потому что чужие. В Федином
классе учились двое ребят. Учились и жили в одном подъезде, а узнали об
этом только через год — ни разу за год не встретились: шутка ли, домина —
шестнадцать этажей.
Федор шел по поселку, глядел на трейлеры, подвозившие экскаваторы и
бульдозеры, смотрел на МАЗы, пускавшие душные синие выхлопы, слушал, как
постепенно наполняется улица глухим рокотом, и тревога охватывала его все
больше.
Он побежал к голубятне.
Турманы заворковали беззаботно и радостно, приветствуя его, — он
сегодня не опоздал, пришел вовремя. Только вот корму не захватил.
Птицы поворачивали головы боком, вопросительно взглядывали на него, а
Федор глядел на них отрешенно.
Что теперь будет? С голубями? С Леной? С ним, Федором?
Штора легко шевельнулась, приоткрылась на мгновение, и из-за нее
вылетел бумажный голубь. Он нырнул вниз, толкнулся носом о землю, и тут же
вылетел новый, а за ним еще и еще.
Федор подумал про Лену с нежностью: целое утро, наверное, делала
голубей, чтобы выпустить свою стаю.
Он улыбался, а Лена, откинув теперь штору, пускала в него своих птиц,
громко смеялась, и некоторые прилетали сюда, втыкались в железную сетку
бумажными носами. Федор вынимал их оттуда и посылал обратно, в ее окно.
— Ты знаешь, — сказал он тоскливо, — скоро все кончится.
— Знаю! — ответила Лена беспечно, и легкость, с которой она сказала
это, царапнула его.
— Наш райончик скоро снесут, — объяснил он, — там нагнали столько
техники.
— Что же будет? — испугалась Лена.
— Что же не будет, — грустно поправил ее он. — Не будет моей
голубятни, твоего дома, моего дома, этой улицы и акаций.
— Что же будет? — глухо повторила Лена. И прибавила: — С нами?