выпиравшими
из-под рубашки, будто холодно ему стало. — Я эту свастику — напильником.
Михаська представил себе фашиста, который таким кинжалом замахивается
на партизана — связанного, избитого, — и мурашки пошли у него по спине.
Таким огромным — почти в две ладони — и в человека...
Сашка рассказал, что вчера был на военной свалке. И если Михаська
хочет, можно еще сегодня сходить, только тихо, без разговоров, а то
мальчишки увяжутся, и тогда не проберешься — свалку охраняют.
Но охранял свалку один старик с берданкой и в военной фуражке.
Наверное, так натянул, для форса. Или для страха — чтоб боялись его. С
трех сторон свалку окружала колючая проволока, с четвертой было свободно.
Но там, рядом с железнодорожным тупиком, стояла будка охранника.
Мальчишки лежали под кустом и ждали, когда деду в фуражке надоест
ходить и он уйдет в сторожку, да дед оказался неутомимым — все топал и
топал вокруг колючки, которой была загорожена свалка.
А за колючей проволокой чего только не было! Исковерканные танки с
белыми крестами, пушки с расщепленными и загнутыми стволами, разбитые
лафеты и даже хвост самолета. Горы железа, разломанного фрицевского оружия
валялись тут — нестрашные, разбитые навсегда.
Наконец ребята дождались своего: ушел старик с берданкой в сторожку.
Они поползли к проволочному ограждению. Михаська сразу представил,
что он разведчик и ему надо взорвать склад оружия. Извиваясь как змея,
работая локтями и коленками, он пополз по траве, оставляя чуть приметный
след. Вот и проволока. Натянута туго — не отогнешь.
В одном месте под проволокой была какая-то ложбинка. Михаська
перевернулся на спину, прижался к земле и прополз под колючкой.
Лазать по железу приходилось осторожно: и не только потому, что можно
было наступить на что-нибудь и загрохотать на всю свалку, но и потому, что
железо во многих местах было рваное, безжалостно разодранное, видно,
снарядами, с острыми зазубринами, и очень легко можно было порезаться.
Михаська с Сашкой поцелились из разбитой пушки, поискали, нет ли
где-нибудь пистолета, и залезли в люк разбитого танка без гусениц.
Ржавые танковые колеса врезались глубоко в землю и уже обросли
травой. Сашка сел за какие-то рычаги — наверное, там место водителя, а
Михаська стал командовать, как на корабле: «Право руля! Лево руля!» Он
просто не знал, как командуют на танке.
Потом Сашка показал Михаське темные пятна на железной стенке.
— Это кровь! — сказал он.
Михаська присмотрелся. Не скажи Сашка, он никогда бы не подумал, что
это высохшая кровь. Просто какие-то пятна.
«Человека уже нет, — подумал он, — а кровь осталась».
Он тут же одернул себя: не человека, а фашиста, — но все равно стало
как-то тоскливо и неприятно.
Они уже решили выходить, и вдруг Сашка показал Михаське гранату.
Настоящую немецкую гранату. Длинную, с вытянутой деревянной ручкой.
— Здорово! — прошептал Михаська. — Сейчас рванем!
Они уже совсем решили выходить, и вдруг за танком что-то загудело,
загрохотало.
— Поезд!.. — шепнул Сашка. — Бежим!
Они выскользнули из танка. На железнодорожный тупичок возле свалки
подогнали товарный поезд. Паровозик был маленький, пыхтел, ухал, шумел, а
сам еле двигал тяжелую махину.
Мальчишки быстро проползли под проволокой, а дальше побежали, уже не
таясь. Но их никто не заметил. Старик с берданкой стоял у паровоза, курил
с машинистом. Огромный кран на платформе скрипнул, развернулся и склонил
свой клюв к танку, в котором они только что сидели.
Было слышно, как натужно застонали тросы, танк нехотя вздрогнул и
пополз вверх.
— Все, — сказал Сашка, — капут!
Михаська представил, как этот танк кинут в огромную кипящую печь, и
он тотчас исчезнет, расплавится, сделается жидким, и те пятна крови внутри
башни исчезнут тоже, исчезнут навсегда.
И он сжал зубы. Ему ни капельки не было жалко этого фрица, этого
фашиста. Ведь из своего танка он стрелял по нашим! Может, даже по
Ленинграду стрелял, по нашим бойцам, по таким