вообще умела «вертеть» людьми,
как выразилась однажды Зина, и это умение не держалось на ее болезни,
напротив, оно держалось на ее жестком требовании не считать ее больной. А
в этом разговоре все было ясно заранее. Выдумка мамули, понятное дело.
Похоже, она убедила отца. Судя по тому, что он молчит и мнется, папка
сомневается в мамулином варианте.
— Алечка, но ведь ты болела, крупозное двустороннее воспаление
легких, — сказал он наконец, предварительно покашляв. И умолк.
— А еще что? — четко отпечатала Лена. — Что еще там вы насчитаете?
— Ничего, — спохватился он.
— Товарищи родители, — наставительно произнесла Лена, и ей самой
стало тошно от своего тона, — давайте раз и навсегда прекратим эти
разговоры. Раз и навсегда!
Отец вздохнул, а мамуля заморгала глазами, готовая заплакать, но
папка остановил ее.
— Все, — пробормотал он, — закрыто.
Они молча ушли на кухню, молча выкладывали там продукты из авоськи,
открывали и закрывали холодильник. Потом оба враз шумно вздохнули, и Лена
засмеялась в комнате.
— Ты чего там, Алена? — спросил отец.
— Давно бы так, — ответила она. И выбросила из головы этот разговор.
Вспомнила Федора. Если бы у всех все так легко разрешалось.
За чаем она спросила мамулю:
— Выполнишь одну мою прихоть?
Мамуля быстро-быстро заморгала, заранее пугаясь.
— Купи мне красивое длинное платье!


Федька проснулся поздно и заторопился на голубятню. Вчера он долго
ворочался, не мог уснуть, а ночью ему снились разные страхи. Будто мать
поставила тесто, оно поднялось, вышло из миски, скатилось на пол и стало
пухнуть, расти на глазах, стало подбираться к подбородку, душить, а
выбраться невозможно — как с ним, с тестом, быть, не поплывешь по нему —
густое, и не пойдешь — жидкое...
Дома было пусто и неуютно. Смятая родительская постель, разбросанная
по комнате обувь, на столе хлеб — разрезанный и разломанный, немытые
тарелки. Только солнце красило комнату. Высвечивало нечистый пол,
неубранный стол и будто бы о чем-то напоминало. Федька вспомнил и вскочил
с постели. Все это очень похоже, ей-богу! Вот грязный стол. Стоит только
захотеть, и он будет чистым. Где тряпка? Вот она! Раз-два — готово. Стол
блестел свежевымытой клеенкой, а Федор уже тащил ведро с водой: еще
немного, чуточку терпения, и пол будет сверкать, словно новенький.
Да, да, это все очень похоже. Стоит только как следует захотеть. И
придумать. Вот, он, Федор, давно этого хотел. Но придумал только вчера. И
вот сегодня уже, сегодня вечером, отец придет домой вполне нормальным,
надо только придумать, вот и все.
Комната с каждой минутой становилась ухоженной и чистой. Федор
заправил постели — и свою и родительскую, — родительскую с особым тщанием,
вымыл грязную посуду, застелил стол новой скатертью, поставил на нее вазу
и сбегал в палисадник — отломил несколько верхушек мальвы. Протер тряпкой
проигрыватель, отобрал несколько пластинок, а на диск поставил для отца
«Амурские волны». Батяня ведь на флоте служил, на Дальнем Востоке, а
Амур — это там, ему приятно будет. Федор оглядел довольно свою работу,
насыпал в карман крупы и крошек для голубей и отправился на свою стройку.
С большим опозданием.
Голуби на него заворчали. Это простаку кажется, будто голуби воркуют,
и все, а он-то уж знает. Опоздал — они ворчат, сердятся. Посыпал им крупы,
покрошил хлеба, подлил в лоток свежей водички, а теперь и погуляйте на
здоровье. Хлопнул запор, открылось голубям небо, они затрепетали,
рванулись в вышину и пошли, пошли кругами. Федор свистнул им вдогонку —
переливисто, длинно, с перепадами, поглядел на полет их хитрый — на
кружение по спирали, голова устала, опустил ее и заметил: занавеска в окне
напротив голубятни дрогнула.
И он вспомнил. Вчера, когда побежал за родителями после того их
разговора со слезами, нога у него подвернулась, он упал и увидел в окошке
этом девчонку.
Первое, что он ощутил, — досада.
«Значит, она все слышала», — подумал он. Но в этом