и тоже, как всем,
сказал Ивановне тихо:
— Два рубля.
И Михаська видел, как растерялась Ивановна, как оставила она тазик,
пошла в коридор, а потом принесла два рубля. Михаська смотрел на маму —
она бренчала кастрюлями совсем рядом и видела, видела же все. Но мама
ничего не сказала.
— Это же Ивановна! — сказал Михаська отцу, глядя на него так, будто
видел в первый раз. — Ивановна, понимаешь? Они плохо живут. У них мать
задавили.
Отец удивленно посмотрел на Михаську и ответил:
— Ну и что?
Словно ничего не случилось. Не было. Не произошло. И мать громыхала
кастрюлями.
Михаська смотрел на отца со страхом, с ужасом, с обидой, и в глазах у
него стояли слезы. Отец снова взглянул на него и снова ничего не заметил.
Не захотел.
И тогда Михаська вспомнил инвалида.


12

Ох и хитрый человек эта мама!
Только потом понял Михаська, почему она тогда молчала. Почему не
сказала ничего.
Просто она хоть и вздыхала и говорила иногда, скоро ли кончится эта
мастерская, чтоб можно белую скатерть на стол постелить, а сама-то была
рада-радешенька, что все так получается. Что наконец-то все дома: сын без
слова уроки учит, даже троек почти нет, а муж не бегает по пивнушкам, как
некоторые, сидит дома, говорит с сыном, паяет себе ведра.
Мама и сама бы, наверное, с удовольствием попаяла, постучала,
поскоблила эти тазы и ведра, да ведь хозяйство: надо и накормить
мужиков-то, и постирать.
Краем уха и она, конечно, слышала, как рассказывает отец ему,
Михаське, про войну, про то, как дрался с фашистами врукопашную, и как за
танками в атаку шел, и как в госпитале лежал... Ну и, конечно, про орден
Красной Звезды. За что его получил.
Ходил он однажды в разведку и подорвал легковую машину с офицерами.
Офицеров убило: только один, с портфелем, жив остался. Приволокли его в
штаб как «языка» и оказалось, что гитлеровец очень важный, а еще важнее
его портфель.
Михаська подумал, что вроде про это он даже в газете читал. Неужели
про отца писали? В общем, все это мама слушала, и все это видела, и очень
радовалась, глядя, как Михаська с отцом сидят разговаривают и даже ее не
замечают.
Это уж Михаська потом понял.
Но после того случая мама пришла вдруг к Ивановне и принесла ей
ведерко картошки. Еще прошлогодней. Остатки. А потом положила на стол два
рубля и сказала:
— Ивановна, ты извини, тут Виктор ошибся.
Ивановна стала уговаривать маму, чтоб она взяла эти два рубля:
все-таки, мол, отец работал, а за работу пока что надо платить, все
правильно, не при коммунизме живем, — но мама наотрез отказалась, и
Михаська видел, что маме неудобно за отца. Стыдно.
И тогда он понял, это не отец вернул. Это она сама. Значит, она не
согласна с отцом, раз ей стыдно. И может быть, тогда, когда она
промолчала, ей было в сто раз труднее, чем Михаське, и в тысячу раз
обиднее, что отец так сделал.
А она промолчала. Не сказала ни слова.
«Почему?» — думал Михаська и не мог понять. И только потом понял, что
мама промолчала, потому что любит и Михаську и отца, любит всю их семью и
не хочет, чтоб хоть самая маленькая беда случилась в ней.
Она просто смолчала и исправила все за отца. А он так ничего и не
узнал.
«Но почему он не сам, — думал Михаська, — почему не сам? Почему он
так сделал, отец? Почему он такой?»


13

Однажды Михаська опоздал на первый урок. Ну, на какую-нибудь минутку.
Хорошо, что математика была: Иван Алексеевич пустил. Русалка бы — ни за
что!
Михаська сел на свое место, достал тетрадку. Смотрит — Сашка ему
семафорит. Михаська не понял. Так Сашка до конца урока все ерзал и на него
оглядывался. В переменку кивнул Михаське, подозвал к себе.
— Смотри, — сказал Сашка.
На дне его кирзовой сумки лежал настоящий кинжал. Со свастикой на
ручке. Вдоль лезвия тянулись два едва заметных желобка.
— Это чтоб кровь стекала... — Сашка повел лопатками,