и злополучную
доплату...
Олег Андреевич садится.
— У мальчика нет родителей, — негромко говорит судья. — В таких
случаях мы предлагаем помощь, выясняем, способен ли опекун обеспечить
правильное воспитание и может ли обеспечить материально.
— Не отдам! — вдруг кричит бабушка. — Не отпущу!
Судья поднимает руку, успокаивая ее.
— Но я хорошо изучила дело, — продолжает она медленно, — и, хотя это
противоречит моим обязанностям, предлагаю такой вопрос не ставить. — Она
молчит, чуть хмурясь. — Однако мой долг, — строго говорит судья, —
заставляет сказать и несколько неприятных слов. Олег Андреевич защищал
Сережу Воробьева. Разобрав это дело, я понимаю, что мальчик оказался во
власти обстоятельств, подняться выше которых у него не было ни сил, ни
житейского опыта. Но разве это прощает Сережу? Мои слова обращены к тебе,
Сережа. Ты совершил преступление. Маленькое или большое — это неважно. И
ты не совершил бы его, если бы верил друзьям. Друзья у тебя есть. Они
сидят здесь...
Судья собирает бумаги и выходит, следом за ней идут заседатели и
секретарь.
Тихо. Все молчат.
И вдруг открывается дверь. На пороге Андрон. Его глаза растерянно
бегают, он кого-то ищет. Находит — идет к Сереже, съежившись, опустив
плечи.
— Сергуня, — говорит он. — Ты вот деньги тогда искал. Трех-то сот у
меня нету, возьми хоть полста.
Он протягивает красные бумажки. Сережа улыбается ему одними глазами:
эх, Андрон, путаный человек, спасибо тебе, а вслух говорит:
— Теперь уж не надо. Теперь я сам должен.
Краешком глаза Сережа видит, как встает с крайних стульев Вероника
Макаровна, как крадется на цыпочках к двери, хотя сейчас ведь перерыв и
можно ходить смело. За ней выходит Никодим. Сережа смотрит им вслед с
усмешкой, оба они кажутся ему какими-то неудачниками, что ли. Ему даже
жалко их — учительницу, ковыляющую на тонких каблуках, и серого,
невзрачного Никодима.
Судья и ее помощницы возвращаются.
Все встают.
— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической
Республики, — торжественно произносит судья, — суд приговорил Воробьева
Сергея Петровича, одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения,
к одному году лишения свободы.
В Сереже словно лопается какая-то струна. Он даже слышит этот
странный, звенящий звук...
— решил... на основании статьи... Уголовного кодекса наказание
считать условным с испытательным сроком...
— Неправильно! — растерянно говорит Андрон. — Дайте лучше мне,
старому дураку!
Сережа думает, судья сейчас возмутится, обругает Андрона, но она
разводит руками.
Вот и все, думает Сережа, вот и все.
Кончился обман...


12

Обман кончился... Что теперь?
В тишине всхлипывает бабушка.
— Чего дальше-то! — говорит она. — Может, обратно в училище? Там все
же Колька...
— Или в школу? — предлагает Галя.
Сережа сидит, повесив голову. Он чувствует, что-то произошло. И с
ним, и с ними. Словно он после приговора судьи внезапно заразился
проказой — есть такая неизлечимая болезнь. И его жалеют. Выдумывают срочно
глупые лекарства. А он-то, дурак, думал, все будет наоборот. Он сразу
поправится. Вылечится от обмана. Засмеется освобожденно, вздохнет легко,
побежит бездумно по улице, как когда-то, как прежде...
— Не знаю, — говорит Олег Андреевич и улыбается смущенно, — что и
делать. То ли сочувствовать, то ли поздравлять.
Он смотрит на них. Странно все-таки устроены люди. Вот только что
друзья ему речку переплыть помогали. И знали, к чему он плывет. А когда
доплыл — смущенно молчат. Видно, уж так всегда. Какая бы правда ни была,
если за нее осудят, не обрадуешься.
Он поднимается.
— Раз меня осудили условно — это значит поставили условия. Словно в
задаче, — задумчиво размышляет Сережа, — даны условия, надо найти ответ.
Вот я и не хочу, — он оглядывает всех внимательно, — не хочу, чтобы этот
ответ нашли вы. Хочу сам.
Он медленно