изнуренным. Но облегчения нет, напротив.
Ему кажется, что сделал еще одну подлость: избавился от доказательства,
струсил совсем.
Сережа идет пошатываясь, голова словно распухла, а в вены, у висков,
забиты тугие пробки: кровь в них остановилась. Еще немного, и голова
лопнет, как пузырь. Пусть лопнет, думает он. Теперь все равно. Хорошо бы
умереть. Вернуться на мост, к тому самому месту, откуда бросил он платок с
деньгами, кинуться вниз, в смоляную черноту... Пусть думают что хотят...
Он поворачивается, пересекает дорогу, чтобы вернуться к мосту... В
мозг острым скальпелем врезается странный визг, что-то с силой толкает его
в бок, он падает, переворачивается на земле, ощущает боль в ноге...
Сережа отплевывается, на зубах скрипит пыль, он чувствует приторный
вкус крови, но это не пугает его. Как во сне, он поднимается на ноги,
равнодушно разглядывает рваные брюки... К нему бежит человек — большая,
темная тень. Наверное, надо удирать, но Сережа стоит. Ему все равно.
Запыхавшийся человек хватает его за плечо, молча оглядывает. Сережа
видит — это летчик, «аэрофлот». Форменная фуражка, голубая рубаха с
крылышками на груди.
— Разбился? — испуганно спрашивает летчик. Голос у него трубный,
низкий. Наверное, таким голосом можно свободно с самолета на землю
кричать. Услышат.
Сережа молчит.
— Что же ты так, а, милый! — громыхает авиатор. — Ведь я же тебя
растоптать мог — крутой поворот, красный свет для пешеходов, и вдруг ты
под колеса.
Он радуется, что Сережа жив, тащит его к машине, впихивает в
вишневого цвета «Жигули». Рвет с места.
— Сейчас, сейчас! — говорит он. — Ранки промоем, брюки зашьем, все в
ажуре будет. Не плачь!
Но Сережу колотит. Ему не хватает воздуха, грудь разрывается, плечи
трясутся.
— Потерпи, милый! — умоляет летчик и спрашивает: — Очень больно?
— Нет! — отвечает Сережа.
— Что же так плачешь? — спрашивает он озадаченно.
— Мама! — вырывается из Сережи крик. — Мама умерла! Понимаете?
Летчик молчит, «Жигули» летят по пыльному асфальту, а Сережа плачет
навзрыд, плачет тяжело, без слез. Все, все, все, что было... Никодим,
размен, эти три сотни, Литература, кража — все, что было, все, что видел
он и от чего страдал, — это же не отдельные происшествия. Не случайные
факты! Всему этому есть общее имя. Вот оно: мамина смерть.
Смерть! Мамина!.. Мама умерла — вот что произошло. И только поэтому
случается все остальное!
Машина тормозит, летчик ведет Сережу по ступеням какого-то дома,
нервно звонит, им открывает женщина в стеганом халате, охает, провожает в
кухню, тащит таз с теплой водой, промывает Сереже ранку на колене,
смазывает йодом...
Ранку нестерпимо щиплет, это приводит Сережу в себя. Он больше не
плачет. Его не колотит. Опять наваливается равнодушие.
Летчик приклеивает к коленке большой лист пластыря, объясняя, что
пластырь не простой, а особенный, бактерицидный, он уничтожит всех
микробов в ранке, не даст ей загнаиваться. Сереже безразлично — даст или
не даст. Он идет, прихрамывая, умываться, послушно снимает штаны. Пока
жена летчика зашивает их в комнате, Сережа разглядывает огромного мужчину,
занимающего почти всю кухню. У него толстый нос, большие толстые губы,
брови растут кустами. Боже мой, поражается Сережа, да ведь это тот герой —
тогда давным-давно он вручал ему грамоты, и кубок, и часы. Доронин!
— Ну что же, — говорит летчик, — раз так, давай знакомиться. Меня
зовут Юрий Петрович.
— А я вас знаю, — говорит Серело. — Вы герой. Вы мне давали награды
во Дворце пионеров.
— Я тоже тебя помню, — отвечает Доронин. — Ты хотел стать летчиком. —
Он хмурится. — А мама правда умерла?
— Правдивее правды нет, — отвечает Сережа. — Это она все хотела, чтоб
я летчиком стал, говорила, отец мой — летчик, а он, оказывается, никакой
не летчик... Я пойду, — говорит, волнуясь, Сережа. Мысль о краже подавляет
его — он больше ни о чем не может думать.
— Без штанов? — удивился Доронин. — Сядь. Это быстро.
Властный,