и их не купят, и вот сидела, пускала пузыри.
Михаське стало жалко Лизу; он ее утешал как мог, а сам про себя
подумал, какой он стал жалостливый, как какая-то старуха, прямо по всякому
поводу всех жалеет; надо бы дать этой Лизке по загривку как следует:
соображать же надо — лишила всех куска хлеба, но дать по загривку ей не
мог. Очень уж Лизка была прозрачная какая-то.
Тут пришла бабушка. Увидела булочки без сладких крошек, остановилась
на пороге, увидела зареванную Лизку, постояла, помолчала, потрясла сильнее
головой да так ничего и не сказала. Ушла за буфет.
Это все было в войну, а теперь война кончилась. Только ничего не
изменилось в семье у бабушки Ивановны. Так же, как раньше, делала Ивановна
котлеты из картофельных очисток, ходила по воскресеньям с девчонками в лес
по грибы, по ягоды, по желуди; желуди она жарила на противне, а потом
молола, получался желудевый кофе. Летом они ели щи из крапивы, собирали
щавель — летом можно было жить, а вот к осени, к зиме становилось совсем
худо. Картофельный участок, который давали Ивановне, был мал, и она снова
горевала, как станут они зимовать.
Теперь осенью у них часто висел замок на двери. Катька после уроков
забирала Лизу, и они шли на картофельное поле выбирать маленькие, с
ноготок, клубеньки из земли, потому что такие только и оставались, все
покрупнее убирали подчистую. Или торчали у овощехранилища с сумками и
ждали, когда упадет случайно турнепсина, репа или морковка. Сумки Ивановна
сшила им из разных лоскутков, какие нашла, и девчонки походили на
побирушек.
Михаська знал, что, когда погибла мать, к Ивановне приходили
развозчицы хлеба, предлагали отдать Катьку и Лизу в детский дом или
предлагали найти каких-нибудь богатых бездетных людей, которые бы взяли
девочек. Что до богатых — такие, наверное, были, а может, и нет, а вот
бездетные наверняка были. У некоторых эвакуированных по дороге в тыл
погибли дети. Они очень горевали и готовы были, не глядя ни на что, взять
ребенка.
Но Ивановна кричала на развозчиц, плакала, прижимала к себе девчонок,
и женщины отступились. Только иногда приносили хлеба с завода.
Катя хотела уйти из школы, даже уже нашла место судомойки в
гарнизонной столовой, но бабушка Ивановна сказала, что, пока жива,
работать ей не даст, пусть учится, кончает десятилетку и поступает в
институт, а там будет легче, потому что в институте платят стипендию...


11

Михаське очень нравился завод, где работал отец.
Правда, он там не бывал ни разу, но труба завода, самая большая в
городе, коптила ночью и днем, а у ворот стояли часовые, как на границе.
Отец ходил теперь не в гимнастерке, а в простой рубашке. Но это не
беда: зато отец — мастер! Михаська всем говорил, что отец у него мастер.
Значит, из всех рабочих — рабочий, Мастер на все руки — не зря же так
говорят.
А что отец мастер на все руки, Михаська ни на вот столечко не
сомневался.
Вон он как железо гнет, ведра паяет, плитки чинит!
Михаська теперь не слонялся по городу после школы, а скорее мчался
домой, хватал кусок хлеба и торопился побыстрее выучить уроки.
К приходу отца все должно быть готово, и как следует готово, конечно,
чтоб отец не смог отправить его учить уроки, чтоб он мог только весело
поглядывать на Михаську и говорить с ним о серьезных делах.
А дела были серьезные!
Отец принес откуда-то паяльник, приладил на край стола маленькие
тиски, и комната их стала походить на мастерскую. Полкомнаты занимали
старые ведра, тазы, примусы, керогазы, плитки, замки. Отец осторожно брал
каждую вещь, осматривал ее внимательно, прикидывал, как ее скорее
починить, — и начиналось!..
Руки у него летали будто птицы, да так легко, умело летали, словно он
и не воевал вовсе, не стрелял по фашистам, а только тем и занимался, что
чинил ведра и прочее имущество.
Хозяйки со всего квартала, узнав, что отец никому не отказывает и все
умеет чинить, несли ему свое барахло. Отец улыбался,