кулаки, нервничает.
— Ишь въедливый какой! — сердится он. — Дети должны быть лучше
родителей. Такое даже выражение есть, черт бы тебя побрал!
— Вот-вот, — отвечает Сережа, — дети — должны. А взрослые — не
должны.
Дядя Ваня не согласен с Сережей, но ему не хватает слов, что ли.
Доказательств.
— Пойми ты! — восклицает он. — У взрослых жизнь труднее, вот,
например, я...
Он умолкает. Сережа приготовился смеяться — раз про себя, значит,
смешное. Ему кажется, у дяди Вани вся жизнь очень забавная, одни нелепые
происшествия, как тогда — из окна в клумбу свалился.
— Ну слушай, раз так, — говорит дядя Ваня, а морщины на его лице
делаются глубже. — Никому не говорил, даже жена не знает, поэтому молчи,
будь мужиком. Вот эта жена, которую ты знаешь — говорит дядя Ваня, — у
меня вторая. На первой, на Нюре, женился я до войны, молодым, совсем
мальчонкой. И было двое детей у нас — две дочки. Вот. А потом война
началась. Мы в Орле жили. Я ушел на фронт, сразу же попал в окружение,
когда вышел, написал домой. Ответа нет. Пишу соседям, мало ли, думаю,
эвакуировались куда, а назад получаю известие. — Дядя Ваня закуривает, и
Сережа видит, как мелко вздрагивают у него руки. Дядя Ванина тревога
незаметно передается и ему, он уже не смеется, не ждет забавного, а
слушает внимательно, напряженно. — Получаю известие, — повторяет дядя
Ваня, и голос его хрипнет, — что бомба, в общем — прямое попадание в щель,
где они прятались. Детей сразу, на месте, жена умерла в больнице.
Незадолго, пишут, перед тем получила обо мне извещение — пропал без вести.
Дядя Ваня вздыхает, долго молчит. Пускает через нос дым, окутывается
табачным облаком.
— Ну вот, — говорит, затаптывая папиросу. — Вышел я из войны,
помотался по белу свету. Долго плутал, никак своего найти не мог. Потом
вот Асю встретил, поженились, детишек родили, все вроде как заросло — не
то еще зарастает. А в прошлом году весной поехал я на юг, в санаторий, по
профсоюзной путевочке. Иду как-то утречком по берегу, любуюсь прибоем и
вдруг, представляешь, вижу — идет навстречу мне Нюра. Седая, правда,
старая, как я, но Нюра... Остановились мы друг против друга, потом
навстречу бросились! — Дядя Ваня вздыхает, трет лоб, не знает, куда руки
деть, пальцы сгибает и разгибает. — Вишь, как выходит. И радоваться вроде
надо. А вроде и плакать. Нюра в госпитале тогда не померла, хотя плоха
была, — ее эвакуировали. Ожила, после войны замуж вышла: считала меня
погибшим. Тоже дети есть, семья... Вот и посоветуй, — оборачивается к
Сереже дядя Ваня, — как быть? И любим-то мы с ней друг дружку по-старому.
Может, и крепче еще. И семьи наши новые ломать права не имеем.
— Почему? — спрашивает Сережа. — Ведь встретили же! Все слава богу!
— Почему? — переспрашивает дядя Ваня и горько усмехается. — А потому.
Из-за детей.
Из-за детей! Сережа сжимает шершавый дяди Ванин кулак, благодарность
теплой волной захлестывает его. Благодарность и горе.
— Оттого и пил я, — говорит дядя Ваня. — Через это и с подоконника
упал, черт бы меня побрал.
Теперь этот случай не кажется больше смешным. Сережа разглядывает в
темноте дяди Ванино лицо.
— А вот мой, — говорит Сережа, кусая губы, — обо мне не думал.
— Живой он у тебя, настоящий-то? — спрашивает дядя Ваня.
— Живой, — отвечает Сережа.
— Эх, дела! — говорит дядя Ваня. — Но ты, того, не хнычь, не
распускайся. Волю свою держи. Бывает, что надо переступить себя.
— Переступить! — восклицает Сережа и повторяет задумавшись: —
Переступить...
Дядя Ваня переступил для детей, это ясно, для своих детей. Сережа,
коли надо, десять раз себя переступит. Ну а сейчас-то? Через что
переступать? Почему? Зачем?
Сережа шагает домой и думает о дяде Ване. Тот сказал ему на прощанье
несколько слов, и эти слова только теперь доходят до Сережи. Он сказал,
что у той Нюры, первой своей жены, не спросил даже адреса. И новой
фамилии. Чтобы не было никакого пути назад.