Она совсем поседела за эту ночь.
Потом Михаська узнал, что хлебную тележку, которую везла мама Катьки
и Лизы, занесло на гололеде, а вслед за ней шел грузовик, шофер стал
тормозить, и машину тоже понесло по скользкому льду прямо на тележку...


10

Катька сказала Михаське через несколько дней, что шофером тоже была
женщина; она шла на похоронах рядом с ними, но Михаська ее не заметил
тогда.
Он увидел ее позже. Это была пожилая тетка. Удивительно, что она
водила машину, но кем только тогда не работали женщины! Тетка приносила
Ивановне муку — она ездила в какую-то деревню и выменяла там на что-то,
потом приносила деньги — и это было уже при Михаське, он готовил тогда
уроки с Катькой — и еще много раз приходила, и так ходила всю войну, пока
вдруг не исчезла. Ивановна узнала потом: тетка эта, такая неприметная и
маленькая, что Михаська никак не мог ее запомнить, умерла от сыпного тифа.
Бабушка Ивановна плакала, и Михаська удивлялся тогда, что это она
плачет — ведь эта тетка задавила ее дочь и оставила девчонок круглыми
сиротами.
Но Ивановна плакала так, будто потеряла родного человека; она ведь
даже в суд ходила, просила, чтоб эту тетку не судили, когда она задавила
Катькину и Лизину маму.
«Она ведь тут ни при чем», — говорила Ивановна, хоть у нее и стала
трястись голова после этого «ни при чем».
С того времени, как погибла главная кормилица, жить Ивановне и ее
девочкам стало совсем плохо. Школа, где учился Михаська, была прикреплена
к столовой № 8, и ребятам давали талоны на разовое питание. Но за эти
талоны все равно надо было платить. У Ивановны на талоны для Катьки и Лизы
денег не хватало, и она брала только для Лизы.
К Михаське, когда он ел, не раз подходили какой-нибудь пацан или
девочка и говорили: «Оставь немного». Или просто садились напротив и
глядели в тарелку, не оставит ли там Михаська картошину или супчику на
дне. Таких ребят было много, их прозвали шакалами из восьмой столовой.
Михаська всегда выглядывал в их разноликой толпе Катьку — она тоже
считалась шакалкой. Катька стыдилась своего прозвища, стыдилась просить;
она просто иногда проходила мимо столов, и если оставался кусочек хлеба
или еще что-нибудь, она брала, но никогда не подходила, если человек сидел
за столом, и не глядела ему в рот.
Михаська высматривал Катьку, махал ей рукой. Она краснела, хотя чего
ж ей краснеть перед Михаськой, но к столу шла, и Михаська всегда делился с
ней и первым и вторым и оставлял полстакана киселя.
Правда, потом у него жужжало что-то в животе и до вечера, пока не
придет мама, не раз побегут голодные слюнки, но не позвать Катьку, похожую
на скелет — только глаза блестят, — он не мог. Он вспоминал войну, как там
сражаются бойцы — ведь делятся, наверное, последним куском друг с другом и
махорочку делят, — и ему становилось стыдно от одной мысли, что он все
хотел съесть сам и не позвать Катьку.
Был еще и такой случай, это как раз при Михаське все произошло.
Как-то Михаська пришел к Катьке, а ее не было, дома сидела Лиза и плакала
горькими слезами, глядя на булочки-посыпушки, которые лежали на фанерке.
Лиза смотрела на булочки, шмыгала розовым носом и рукавами утирала слезы.
Оказывается, утром бабушка подняла Лизу и Катьку ни свет ни заря, они
пошли в хлебный магазин и отоварились белыми булочками, посыпанными
какими-то сладкими крошками. Это считалось великим счастьем, потому что
булочки можно было отнести на базар, там продать дороже и купить вместо
них много черного хлеба.
Прежде чем пойти на рынок, бабушка Ивановна ушла в школу, а Лиза
осталась одна с булочками. Она долго смотрела на них, смотрела, потом
стала слизывать с одной булочки сладкие крошки. Когда она слизала, ей
показалось, что с булочкой ничего особенного не произошло — булочка как
булочка, она ведь не откусила ее, а просто слизала крошки. Так слизала
Лиза крошки со всех булочек и вдруг увидела, что они стали голые, без
крошек-то, несладкие