не трудно. Но мать их после смерти отца постоянно болела,
недоедала да еще и вставала посреди ночи, часа в три, потому что к этому
времени хлебозавод давал выпечку и приходилось стоять в очереди вместе с
такими же худыми и бледными женщинами в белых халатах, с такими же, как у
нее, деревянными тележками, чтобы нагрузить хлеб и везти по магазинам.
Бывали у мамы несчастья, потому что иногда она не успевала сосчитать
буханки, которые ей выдавали, и случалось, что хлеба не хватало. Это было,
правда, редко, но если не хватает одной буханки, это значит, плати рублей
триста за нее на рынке. А откуда у них такие деньги?
Случалось и другое, когда усталые раздатчики тоже обсчитывались на
буханку-другую, им было легче, с них не спрашивали так строго, да и
одна-две буханки за смену не так уж страшно для завода, и тогда мать их
утаивала, приносила домой. Девчонки прыгали, отламывали горбушки, а мать
глядела на них и беззвучно плакала. Она, наверное, стыдилась, что кого-то
обманывала, но голод сильней стыда, да еще если голодают дети.
Тележка у мамы Лизы и Катьки была старая; случалось, у нее
обламывалось колесо.
Михаська шел однажды куда-то, была слякотная осень, и вдруг он увидел
у обочины дороги мать Лизы и Катьки, стоявшую на коленях возле тележки со
сломанным колесом. Она пыталась починить ее, надеть колесо на ось, но
тележка была с хлебом, а хлеб был сырой, — на полкило выходил совсем
маленький кусочек, говорили тогда, что в хлеб нарочно добавляют воды, — и
она не могла поднять покосившуюся набок тележку. Михаська подошел к
тележке, попробовал помочь ее поднять, но что он мог тогда, в сорок
первом? Такой-то замухрышка.
Тогда мама Лизы и Катьки попросила его сходить на хлебозавод,
сказать, чтоб послали кого на помощь, и Михаська сбегал, дождался, когда
выйдут из проходной три женщины, тоже развозчицы, и привел их к тележке.
В другой раз Михаська увидел, как рядом с матерью, напирая на
деревянную перекладину руками, шла Катька.
Начинало подмерзать, грязь сделалась гладкой, и тележку заносило в
сторону. Михаська подбежал тогда к ним, запрягся третьим в упряжку и
подумал, что, наверное, со стороны они походят на людей с картинки,
которую он видел в довоенном журнале. Оборванные люди тянут по реке баржу.
Только и разницы, что они не такие уж оборванные.
Беда случилась тогда же, осенью сорок первого, буквально через
несколько дней после того, как Михаська помогал Катьке и ее маме.
Рано утром, было совсем еще темно, в коридоре вдруг раздался дикий
крик. Михаська вскочил. Мама в одной рубашке выбежала в коридор и быстро
вернулась, такая бледная, что даже в темноте было видно.
Она зажгла керосиновую лампу и долго сидела молча, сжав губы.
Михаська тормошил ее, спрашивал, что случилось, хотел сам выйти в коридор,
но она его не пустила, а потом сказала, что маму Лизы и Катьки задавила
машина.
Михаська не поверил, снова пошел к двери, но мама схватила его,
закрыла дверь на ключ и легла. Ее знобило. Может, подумала: а что, если
вот так же случилось бы с ней? Куда бы делся тогда Михаська? Ведь ни
бабушки, никого у них нет. Значит, в детдом.
Михаська ходил на похороны вместе с мамой. Развозчицы хлеба сняли с
двух тележек, которые они всегда возили, хлебные фургончики, тележки
соединили между собой. Кто-то принес еловые ветки. Ветки были
удивительные — серебристые, почти белые и очень красивые. Они были от
серебристой ели, нарубили в ботаническом саду. Еловыми лапами убрали
сдвоенную тележку, на нее поставили тесовый гроб. Потом развозчицы
вытащили из сумок белые халаты и надели их поверх пальто. Затем они
взялись за тележку со всех четырех сторон, человек двадцать в белых
халатах поверх пальто, и покатили гроб в сторону кладбища.
Они шли тихо; наверное, никогда так тихо не возили они хлебные
тележки. Гроб был заколочен — Михаська так и не увидел больше маму Лизы и
Кати. Девочки шли, взяв под руки бабушку, у Ивановны почему-то тряслась
голова.