и это не главное. Мама — счастливая, вот что важно. Ничем не
отличишь ее теперь от тети Нины.
«Дурак! — тут же клянет он себя. — Какой я дурак был! Ведь если бы
Никодим к нам не пришел, ничего же не изменилось, так бы и осталось все,
как было».
Он обзывает себя дураком, хвалит Ваську за то, что уму-разуму
научила, думает о новом годе, каким он будет.
Еще счастливее?
Конечно, счастливее!
Так и выходит, как Сережа думает.
Ключи от квартиры им дают в три часа. Тридцать первого! А в
двенадцать — Новый год.
Мама примчалась домой на такси, ворвалась румяная, хохочущая. В руке
железный ключик высоко держит. Словно волшебный, золотой. Никодим за
спиной посмеивается.
— Собирайся! — кричит мама Сереже. — Летим!
Они летят в такси, их на каждом шагу норовят остановить — все
торопятся, времени мало, но машина мчится, круто руля, норовя носом
врезаться в сугроб!
— Потише! — кричит, смеясь, мама шоферу. — Мы в новую квартиру еще не
въехали! Да и вообще! На тот свет не торопимся! У нас на этом еще дела
есть!
Шофер улыбается, разглядывает маму — в пушистом зеленом берете, с
помпошечкой, — говорит неожиданно:
— Что-то, извините, мне ваш голос знаком.
— Знаком! — важно надуваясь, отвечает мама. — Каждое утро слушаете,
какую я вам погоду объявлю.
— Нет, правда? — удивляется шофер. — Вы, что ли, и есть Воробьева?
— Ветер умеренный, до сильного, — говорит, чуть меняя голос, мама. —
Температура в области пятнадцать, в южных районах — минус двенадцать. В
городе ожидается малооблачная погода. — Она смеется, не выдерживает.
Шофер мотает головой.
— Как это у вас получается? — говорит он. — Учились где?
— Самоуком! — смеется мама.
Потом они бегут по лестнице на пятый этаж. Дом пятиэтажный, без
лифта.
— Тяжело ходить будет! — говорит Никодим.
— Ни чер-рта! — бушует мама.
— Тебе же нельзя, — кричит ей вслед Никодим. Она обогнала их на целый
марш. — Да осторожнее! — сердится он. — Сумасшедшая! Куда летишь?!
— К небу! — шутит мама. — Выше, к небу!
Дрожащей рукой поворачивает мама ключ в двери, распахивает ее, скинув
сапожки, бежит в одну комнату, потом в другую. Возвращается молча, едва
дыша, и бросается на шею Никодиму.
Он ее подхватывает осторожно, кружит на месте. И вдруг мама плачет.
Никодим отпускает ее. Мама садится на пол, слезы градом льются из
глаз.
— Боже мой! — говорит мама. — Подумать только! И все это мое! — Она
показывает на Сережу. — И ты! — Смотрит на Никодима. — И ты! — Разводит
руками, обхватывает квартиру. — И это!
Она плачет горько, безутешно, и тут же смеется, и вытирает лицо
пуховым беретом, размазывая краску с ресниц.
И Сережа неожиданно замечает: лицо мамы, еще только что радостное,
вдруг делается усталым. Словно мама долго-долго шла по какой-то дороге и
вот пришла, села. Все в ней опустилось, оборвалось.
Она пришла к цели.


8

Вечером они сидят на матрасах, разложенных по полу, а посредине
большой лист ватмана. Это стол. На нем вина и закуски. Кроме матрасов,
ничего перевезти не сумели, да не беда! Не беда, что на окнах занавесок
нет, что маленькая лампочка, голая, без абажура, едва освещает комнату,
главное — есть новый дом. И есть елка.
Ее Олег Андреевич принес.
— Котькина инициатива, — сказал серьезно. — Это он предложил свою
елку вам отдать. И игрушки притащил.
У Сережи игрушки есть, но они остались в старой комнате, про них
забыли в суете и хлопотах, а Котька молодец. Пыхтит, тащит большую
картонку. Они развешивают игрушки и гирлянды с цветными лампочками,
включают ее, и в доме сразу настает праздник.
— Ур-ра! — кричат гости.
До Нового года еще полчаса, и мама вдруг предлагает:
— Хотите прочту стихи?
Все хлопают ей.
— Их записали на пленку, — объясняет она. — Скоро передадут. Но
динамика нет, я вам сама прочитаю.
Наступает тишина.
Мама стоит коленками на матрасе. Лицо ее светлеет.