рассмеялся. Это была не учительница, а бабушка Ивановна с
ведрами. Рядом с ней стояла маленькая Лиза.
— После уроков оставили? — спросила бабушка.
— Ага, — ответил Михаська. — Вот двойку получил.
— Поди-ка у Нины Петровны? — сказала Ивановна. Михаська кивнул. —
Да-а... — вздохнула Ивановна. — Сердце у нее тяжелое. Известное дело, не
мать.
Лиза закатала рукава, смочила тряпку в ведре и стала вытирать парты.
Она раскраснелась, волосы падали ей на глаза, и Лиза смешно дула на них,
оттопыривая нижнюю губу. Ивановна шваброй терла пол, и голова ее
вздрагивала, будто от испуга.
Обе работали молча, сосредоточенно, Только бабушка Ивановна иногда
останавливалась, вытирала тыльной стороной ладони пот со лба и тут же
снова бралась за швабру.
Михаську вдруг будто подхлестнул кто-то. Он даже покраснел. Вот
маленькая Лиза и бабушка работают, а он сидит рядом с ними и листает свою
книжку. Михаська закатал рукава, силком отобрал у Ивановны швабру и стал
тереть ею пол. Но что-то у него плохо выходило с этой шваброй, и тогда он
взял тряпку и стал мыть пол руками.
— Михасик, перестань, перестань! Михасик... — говорила бабушка, но он
не переставал, и у него это здорово быстро выходило.
Потом они перешли в другой класс, и Михаська снова мыл там пол и
ругался, что ребята так много сорят и оставляют после себя столько грязи.
Он находил на полу ржавые перышки, стружку от карандаша, а в одном месте
чуть не напоролся на иголку.
Они кончили, когда стало уже темнеть, и Михаська спохватился, что его
ждет Нина Петровна. Он скатился по лестнице и заглянул в учительскую. Нина
Петровна уже ушла, и Михаська пошел наверх за сумкой.
— Только не говори бабушке, — сказала ему Лиза. — Она расстроится.
С нижнего этажа пришла Ивановна.
— Золотой ты мальчик, Михасик, — сказала она, собираясь. — Смотри-ка,
вдвое быстрей управились.
Лиза принесла большой кулек. В нем были корочки от черного хлеба,
огрызки, даже попадались целые куски. Ивановна стала складывать их в
сумку, тихо приговаривая, будто сама себе:
— Ну вот и хорошо... Хорошие корочки.
— Зачем это? — спросил Михасик.
— Для кваса, Михасик, для кваса, — сказала Ивановна. — Мы из этих
корочек квасок варим и продаем. Выручает нас маленько квасок, да не
больно-то...
Михаська вспомнил Катьку с бутылью, с корзиной, торгующую квасом на
рынке, вспомнил петушка, которого она принесла, и ему стало смертельно
стыдно за то, что Катька увидела его тогда. Ведь мог бы он пройти мимо, не
лезть к ней да еще и пить квас, будто говорить: «А я тебя видел!»


9

Теперь, выучив уроки, Михаська часто приходил к бабушке Ивановне, к
Лизе и Катьке, и вся жизнь маленькой семьи была у него как на ладони.
Он помнил Катину и Лизину мать, ее высокий рост, белое лицо,
удивительное белое, будто в муке, да еще зеленое пальто, перешитое из
шинели.
Все несчастья свалились на Ивановну и девчонок сразу, без всякой
пощады.
Перед войной Катька и Лиза жили с матерью у отца, на границе. Он был
военный. Когда началась война, он сразу же отправил семью к Ивановне.
Поезд с беженцами шел долго; и, когда Катька с Лизой и матерью приехали
наконец, Ивановна показала им похоронную.
Немного оправившись от горя, мать устроилась на работу.
Эвакуированных в то время приезжало много — каждый день не по одному
эшелону; найти работу оказалось трудно, и она нанялась на хлебозавод
развозить по магазинам деревянную тележку с хлебом. Было на заводе одно
преимущество — иногда можно выпросить у работниц пекарного цеха кусок
хлеба, а то и целых полбуханки. Это строго каралось. Если кого-нибудь из
рабочих хлебозавода охранники задерживали с хлебом, его немедленно
отдавали под суд, но есть было нечего, Катька и Лиза голодали, а их мама
рисковала.
Тележка, которую она возила, налегая грудью на деревянную
перекладину, была не очень уж и большая, и здоровому да сытому человеку
катать ее вовсе