Солнце, похожее на медный блин, выбирается из-за тумана. Словно оно
окунулось в него и теперь, умытое, выходит на работу.
Они едут дальше.
Спицы сливаются в серебристые круги.
Шесть сверкающих на солнце кругов катятся по дороге, взбивая легкую
пыль, выбираются на большак, пропускают мимо себя урчащие самосвалы и
стремительные легковушки, потом съезжают на тропку и неслышно серебрятся
посреди ромашек, голубых колокольчиков, шелестящих пик иван-чая.
«Что такое счастье? — думает Сережа и сам себе отвечает: — Счастье —
это как сейчас!»


3

Бабушка их не ждет.
Когда три велосипедиста подъезжают к ее дому, она копается в огороде
и долго издали не понимает, кто приехал. Не может себе поверить.
Потом подходит, вглядываясь, осторожно подает ладошку Никодиму, маме,
Сереже. Уже тогда говорит испуганно:
— Господи!
Бабушка отходит медленно, постепенно понимает, что произошло, и чем
лучше понимает, тем чаще повторяет:
— Господи! Господи!
Сережа смеется. И над бабушкой. И над Котькой. Тот однажды с тетей
Ниной к ним в гости пришел и во дворе гулял. Сережа его проведать вышел,
смотрит, Котька с девчонками стоит.
Одна лопочет:
— Господи, господи!
Вторая спрашивает ее:
— Что это?
— Это тетя такая, — отвечает первая.
— Эх вы, — важно объясняет Котька, — это говорят, когда гостей не
ждут, а они пришли.
Сережа тогда расхохотался. И сейчас смеется. Прав был, оказывается,
маленький Котька.
Бабушка ведет их в избу, тут же выводит обратно, крутит колодезную
ручку, достает, расплескивая, воду в ведре, подает умываться.
Никодим скинул рубашку, голый до пояса, — смеется, крякает зычно,
по-своему: «Хо! Хо! Хо!» Сережа ему подражает — вода ледяная, и он орет,
дурачится, растирается длинным полотенцем с красными петухами по краям.
Замечательно все-таки кругом!
И бабушка совсем не злая. Улыбается — пришла в себя! — толстые губы
растягивает, показывает ровные, будто у девушки, зубы, и морщинки по ее
лицу плывут-расплываются.
Они сидят за длинным деревянным столом, потемневшим от времени, пьют
холодное молоко, заедают медом и большими ломтями хлеба, похожими на
кирпичи. Потом отдыхают.
— Это так, в перекуску, — говорит бабушка, волнуясь, и Сереже
кажется, что ей вовсе не об этом хочется сказать. — Это так, с дорожки, —
разъясняет она. — Сейчас курицу зарежу, будем обедать.
Мама, улыбаясь, гладит ей руку, говорит:
— Никодим — мой муж. Вот мы к тебе показаться приехали.
Бабушка кивает головой, хочет улыбнуться, но отчего-то плачет,
подходит к Никодиму, тянется к нему — тот к ней наклоняется, целует ее.
— Здравствуй, зятюшко, — говорит она, — здравствуй, золотой!
Мама отворачивается, хлюпает носом, закуривает, смеется.
— Ну что? — спрашивает. — Довольна? Дождалась?
— Дождалась! — говорит бабушка и при Никодиме маму спрашивает: — А он
какой? Не пьет? Не блудничает?
Мама смеется, качает головой, бабушка строгость меняет на улыбку и
крестит издали Никодима.
Днем они едят наваристый куриный суп, соленые грибы, огурчики,
капусту. В большом чугунке парит свежая картошка.
После обеда мама гладит платье, Никодиму брюки, Сереже рубаху, и
вчетвером, вместе с бабушкой, все идут вдоль деревни.
На лавочках, на бревнышках возле своих домов люди сидят. Семечки
щелкают, транзисторы слушают. На бабушку с гостями глядят.
Одни просто кланяются. Другие встают, подходят за ручку подержаться.
Сперва с Никодимом, потом с мамой и с Сережей. С бабушкой за ручку
здороваться необязательно — она своя, тутошняя, а гости всем интересны.
Сережа заметил: лица у деревенских как бы бронзовые. Загорелые. Только
морщинки на лбах, когда люди смеются, распрямляются и белеют.
Сережа себя на этой прогулке неловко чувствует. Словно зверь в
зоопарке. Все на него смотрят. Разглядывают. Маму и Никодима разглядывают
больше, и Сережа видит — им тоже неловко, но терпят.
— Э-э! — подходит лысый,