Перед лебедями и Чапаевым на земле, устланной газетами,
длинной шеренгой выстроились серые кошки. Кошки были гипсовые, с дыркой на
голове, чтобы бросать туда монетки. Кошки-сберкассы.
Михаська побродил еще, прошелся по барахолке, где торговали ржавыми
гвоздями, засохшей краской и довоенными книгами, посмотрел на клетку с
живыми петухами, которых доставал по одному дядька с носом, похожим на
картошку, и пошел к выходу.
Он совсем было уже вышел, как вдруг словно споткнулся. Возле урны,
полной окурков, бумаг и еще какой-то дряни, стояла Катька, и ее окружала
толпа.
Михаська пробрался вперед и увидел рядом с Катькой корзину, из
которой торчали две большие бутыли. Из третьей она наливала в стакан квас,
потом быстро ополаскивала стакан в миске и наливала снова. На улице было
по-летнему жарко, хотелось пить, и торговля у Катьки шла бойко.
Михаська хотел было выбраться, но очередь подтолкнула его прямо к
Катьке.
Катька вздрогнула, увидев Михаську, моргнула глазами от
неожиданности, но тут же спохватилась и протянула ему стакан с квасом.
— Пей, — сказала она.
Михаська взял стакан и выпил. Квас был невкусный, горьковатый.
— Выпил? — спросила Катька, и глаза ее потемнели. — Вкусно? —
спросила она снова, и Михаське показалось, будто она чувствует себя
виноватой.
Толпа тотчас оттерла Михаську, и он остановился, сбитый с толку.
Катька, семиклассница Катька, торговала на рынке квасом! Как та тетка
с картинами или мужик с петухами. Вот приведись ему торговать на базаре,
да он бы сгорел со стыда!
Когда мама вернулась с дежурства, Михаська усердно сидел над русским.
Ему казалось — это лучшая маскировка. Но если он старательно глядел в
учебник, мама его всегда спрашивала:
— По какому?
И приходилось говорить.
— Ну, — сказала мама, бренча кастрюлями, — повторяй вслух. Как на
уроке. А я буду за учительницу. Так что не надейся...
Ссориться с мамой не хотелось: скоро должен вернуться отец — вдруг
она ему расскажет?
Михаська встал из-за стола, как на настоящем уроке.
— Суффикс, — начал он, — это часть слова...
Правило он знал, теперь надо было примеры.
— Например, коза — козочка, — сказал он. — Книга — книжечка. — Опять
их не хватало, этих примеров! Михаська решил фантазировать. — Двойка —
двоечка, — сказал он. (Мама чуть улыбнулась у плиты.) — Двойка —
двоечка, — повторил Михаська. — Мама — мамочка...
Мама засмеялась.
— Ладно, ладно, — сказала она, — не подлизывайся, не скажу...
В дверь стукнули, и Катька вызвала Михаську в коридор. Она отвела его
в уголок и протянула красного сладкого петушка на палочке. Он видел
сегодня таких на базаре. Какая-то толстая тетка держала в руках
поллитровую банку, набитую петушками. Петушки высовывались из банки, их
было много, и банка походила на удивительный сладкий цветок.
— На, Михасик, — сказала Катька. — Только очень тебя прошу, не говори
никому.
Катькины глаза и вся ее фигура, тонкая, худая, просили Михаську не
говорить никому, что он видел ее на рынке торгующей квасом.
— Вот еще!.. — сказал Михаська. — Что я, доносчик? А петуха отдай
Лизе.
Катька хотела было силой сунуть Михаське петуха, но он так посмотрел
на нее, что она сразу же пошла к себе.
— Спасибо, Михасик, — сказала она.
— Вот еще!.. — ответил Михаська, и ему стало жалко Катю.


8

На другой день Нина Петровна так и не спросила Михаську, хотя он
встретил ее в коридоре и очень-очень просил вызвать его. Только в конце
урока она, глядя в журнал, буркнула:
— Михайлов, если хочешь исправить двойку, останься после уроков.
Михаська остался. Он сидел в пустом классе, еще раз листая учебник.
Ох и вредная эта Русалка! Сейчас будет гонять по всей книге, глядеть в
сторону и вздыхать. А потом поставит тройку: мол, и это хорошо, скажи
спасибо, что я добрая — видишь, сжалилась над тобой.
Дверь открылась, и он встал, не глядя на Нину Петровну, когда
повернулся —