квартиру в кооперативе
построить можно, и мебель новую купить.
Нотариус подошел к шкафу и вдруг уперся в него плечом. Шкаф скрипнул.
— Ну вот! — сказал он, словно что-то кому-то доказывал. — Видите!
Рухлядь, розваль! А вы деньги мальчику завещаете.
Он подкатился к столу, уселся за бумаги. Сказал строго, глядя на
бабку:
— Вы извините! Я инструкцию нарушаю, переубеждая вас! Но подумайте:
мальчику до совершеннолетия еще лет шесть, а? И потом, зачем ему деньги?
Вырастет, сам заработает, а вы, извините, так и помрете в этой комнатушке.
Он снял очки, постучал дужкой по столу.
— Может, у вас конфликт? — спросил он. — Может, вы сгоряча? Так я
потом зайду.
Он взглянул на бабку, на маму, на отца, на Толика. Покрутил головой и
стал собирать бумаги.
— А вы, это, — сказала бабка, — вы инструкцию-то не нарушайте.
Записывайте, что говорят.
Нотариус посмотрел на бабку и присмирел.
— Ладно! — сказал он и заскрипел пером, повторяя под нос то, что
писал: «Девять тысяч рублей... Боброву Анатолию Петровичу... по достижении
совершеннолетия».
«Девять тысяч, — подумал Толик. — Девяносто по-старому». Он
зажмурился, стараясь представить себе такую гору денег. Но ничего не
выходило. Никак не представлялась такая гора.
Ну и ну!.. Ну и жмотина оказалась бабка! И отца и маму пытала
скупердяйством и жадностью. И вот сколько накопила. Теперь не знает, куда
их девать.
— Ну и ну!.. — сказал Толик, все еще удивляясь. — Ну и жмотина ты,
бабка!
В первый раз назвал Толик вслух так бабу Шуру. Она взглянула на него
строго, пристально: мол, лишу сейчас тебя наследства. Толик взгляд бабкин
сразу понял и, хоть вслух она ничего не сказала, ответил:
— Нужны мне твои миллионы, — и, подумав, добавил: — Как собаке пятая
нога.
И вдруг он услышал смех.
Толик повернулся и увидел, что мама и отец весело смеются. Толик
удивился: неужели так смешно оказалось про пятую ногу у собаки, и вдруг
понял — они не над этим смеются, а над бабкой. Баба Шура ждала, что они
заплачут. Что они станут просить прощенья, раз такое наследство оказалось
у бабки. Что они скажут: «Ладно, мы сдаемся, только дай эти деньги нам», —
а они — они смеялись!
— О-хо-хо!.. — сказал круглый нотариус, глядя сквозь очки на бабу
Шуру. — И чего только не наглядишься в нашей шкуре.
Он заскрипел «вечным пером» по своим бумагам, мама и отец ушли за
билетами, и Толик увидел, как враз, в одну минуту осунулась бабка.
Плечи ее опустились, носик повис, она кивала головой на все, что
говорил ей кругляш, совсем не похожий на нотариуса, и Толик понял: ему
жалко бабку.
Не хозяйка, не владычица была теперь бабка. В серой кофте, в серых
чулках сидела перед нотариусом серая сухонькая старушка, божий одуванчик.


9

В день отъезда мама ходила с решительным лицом и улыбалась, но потом
с ней вдруг что-то случилось. Будто эта решительность и это веселье были
неискренними, ненастоящими, напускными, будто все это было маской —
тяжелой, изнуряющей, и вот в маме кончились силы. Ока сорвала маску,
опустилась на сундук, зажала ладони коленями и замолчала.
Потом она проводила по лицу рукой, взбадривалась, стараясь
улыбнуться, но улыбка получалась жалкой. Мама вскакивала, пробовала
хлопотать на пару с отцом, но тут же садилась снова и опять жалобно
смотрела на Толика. Так, словно он умирал.
Промелькнули часы, и отец сказал:
— Ну пора! Присядем на дорогу.
Прозрачные мамины глаза опять заблестели, она безвольно опустилась на
чемодан, повесила голову, и был миг, когда Толик подумал: все-таки она не
выдержит, и никуда они не поедут.
Хотел ли он этого?
И да и нет... Но все-таки, пожалуй, нет. Толком он еще не
представлял, как будет жить один на один с бабкой Шурой, — наверное, будет
несладко. Но лишь ради этого ему не хотелось иного решения. Пусть едут!
Пусть! Надо, чтобы они уехали. Для них же самих.
— Ну, встали! — сказал отец, и Толик заметил,