на пятерку и остальные экзамены, которые Юлия Николаевна
почему-то называла испытаниями, сдал хорошо и получил свидетельство об
окончании начальной школы — большой белый лист, где были поставлены
отметки по всем предметам.
Когда Юлия Николаевна торжественно, как и всем ребятам, вручила
Михаське лист, ему стало совсем грустно и не захотелось никуда переходить,
ни в какую другую школу. Все ребята тоже говорили, что им никуда не
хочется уходить, что лучше бы всегда здесь учиться, с Юлией Николаевной.
Она улыбалась, говорила, что все равно она учит только до четвертого
класса, но тут их начальную школу переделали в семилетнюю смешанную, и
весь Михаськин класс остался в старой школе.
Так что первого сентября Михаська не пошел, а поскакал в свою школу,
будто кенгуру. Перед первым уроком он поиграл в чехарду во дворе, поспорил
со Свиридом, что орден Красной Звезды ничуть не хуже боевого Красного
Знамени, потому что красная звезда и красное знамя ведь одно и то же: они
всегда вместе и друг без друга не обходятся.
Потом загремел звонок — Ивановна вышла во двор со своим медным
колокольчиком на деревянной ручке, у которого даже язычок оторвался —
столько он звонил, — и вместо него телефонным проводом была примотана
железная шайба, и потому колокольчик не звенел, а гремел.
Когда они расселись, в класс вошла Юлия Николаевна с каким-то
человеком в очках, высоким и бритоголовым. Она ему еле до плеча доставала.
— Ну вот, — сказала, — вы совсем взрослые. Уже пятиклассники. Теперь
у вас будет не один учитель, а много. Учитесь дальше...
Она была в том же самом платье, что и в День Победы, — с белым
воротничком из кружев, а на платье два ордена Ленина.
Все ребята гордились Юлией Николаевной — еще бы, у нее было сразу два
ордена! И каких! Ни у одного учителя во всем городе нет таких наград. Мама
говорила Михаське, что Юлия Николаевна была учительницей еще при царе —
вот сколько она уже работала!
Девчонки стали пищать, что Юлия Николаевна от них уходит, но она
погрозила им пальцем и ушла.
Был бы Михаська девчонкой, он тоже бы запищал, ничего в этом
удивительного нет. Он вспомнил, как Юлия Николаевна, когда они были
первыши, вторыши, да еще и в прошлом году по утрам, перед первым уроком,
доставала из своего портфеля серую коробочку и маленькую ложку. Потом она
ходила между партами и всем давала маленькие сладкие шарики из своей
коробки. Витаминки.
Витаминки-то все ели, причмокивая, а вот когда в большую перемену
Ивановна принесла ведро с зеленой водой — хвойным отваром, Юлии Николаевне
приходилось смотреть, чтобы кто-нибудь не выплеснул отвар в цветочные
горшки — зеленая водичка была горькая и невкусная. Юлия Николаевна не
уходила в учительскую, заставляла всех пить и приговаривала, что это пить
сейчас надо обязательно.
По субботам после уроков она оставляла самых хилых ребят и вела к
себе домой. Дома она поила их горячим чаем, и не с сахарином, а с
настоящим сахаром.
Михаська тоже пил у нее этот чай. Юлия Николаевна что-нибудь
рассказывала при этом интересное и говорила, чтобы все пили, не стесняясь,
потому что от сладкого чая получается у человека много крови. Иногда к чаю
был хлеб с маслом.
Юлия Николаевна поила чаем не только ребят из Михаськиного класса, но
и из других, а маленькая Лиза, внучка Ивановны, ходила сюда, когда еще
даже и не училась совсем.
Ивановна сказала однажды Михаськиной маме, что за два ордена Ленина
Юлии Николаевне положено получать деньги. Она сначала отказывалась от них,
а потом стала получать и на эти деньги покупала на рынке настоящий сахар и
витамины. А хлеб с маслом она покупает на свою зарплату и говорит, что
живет она одна, поэтому, мол, ей хватит, а ребят накормить надо.
Такая была Юлия Николаевна. А теперь она уходила. Снова к малышам.
Будет учить их, как писать и считать. И снова будет кормить их
витаминками.
Михаське стало горько. Он подумал, что Юлия Николаевна была ему как
бабушка.
Он не знал,