траве, смешно подкидывая хвост,
застыл на минуту словно вкопанный и вдруг упал прямо в росу, подняв тонкие
ножки, заржав радостным голоском от неслыханного счастья.
Толик остановился, тихонько смеясь. Ему захотелось сбросить рюкзак,
скинуть рубашку и покатиться так же, как этот жеребенок, по росистой
траве, кинуться в эту зеленую реку, звенящую тысячами росинок...
— Эй, жеребенок! — услышал Толик голос отца и встрепенулся.
Темка с отцом ушли далеко вперед, и, подбежав к ним, Толик увидел,
что оба смотрят на него как на маленького, разгадав, верно, о чем он
думал, когда любовался веселым лошадиным ребенком.
«Ну и что? — улыбнулся он, нисколько не обижаясь. — Ну и пусть
догадались, и пусть считают маленьким! Сами небось рады были бы стать
жеребятами, раз столько в этом счастья!»
Толик прижался к отцовской руке.
— Помнишь, папа? — спросил он, и отец, посмотрев на него сверху,
приветливо кивнул.
Они поняли друг друга! Они поняли друг друга потому, что сбылось то,
о чем говорили тогда, в зимнюю стужу, потому что шли теперь по росистой
траве, и ноги их утопали в блестящих искрах, потому что дышалось им легко
и свободно, и свежий воздух врывался в них, как хрустальная ключевая вода.
Им шлось ходко, вольно, им жилось прекрасно в этот миг и не хотелось
думать, просто не думалось, что, кроме этой жизни, простой и ясной, есть
еще какая-то там другая жизнь — запутанная, непонятная и горькая.
Толик прижался к отцу покрепче, они шагали в ногу, и все было
прекрасно вокруг, если бы Толик не разглядел Темкиного лица.
Увидев, как отец кивнул Толику и как Толик прижался к руке отца, он
вдруг отвернулся.
Толику сделалось стыдно. Вот уже два раза подряд — вчера на пристани
и сейчас — он забывал про Темку, думая лишь о себе. Получалось, он делал
это нарочно, чтобы напомнить Темке, какой отец у него. Получалось, он
намекал Темке: мол, что ни говори, а мой отец — мой, и ничей больше.
Отец тоже почувствовал Темкино настроение. Чтобы стать равным для
обоих, он обхватил мальчишек за плечи и спросил, обращаясь к Темке, хотя
говорил двоим:
— Ну-ка скажите, что вы слышите?
Толик прислушался. Было тихо-тихо, даже река внизу не плескалась.
— Птица поет, — ответил Темка.
— Правильно, — сказал отец, — пеночка.
Толик услышал далекое цвирканье и разозлился на себя: глухая тетеря!
— Стучит кто-то, — сказал Темка, начиная улыбаться. — Дятел?
— Точно! — кивнул отец.
И только теперь Толик услышал дальний сухой стук. Он напрягся, не
желая уступать Темке, вслушался в звенящую тишину и вдруг услышал
жужжание.
— Шмели, — сказал он растерянно.
И Темка с отцом снова повернулись к нему. Снова смотрели они на
Толика, как на малыша, хваля его и радуясь его счастью.
— Шмели, — подтвердил отец.
— Шмели, — как эхо отозвался Темка.
Река освобождалась от тумана, словно в половодье ото льда. Они
спустились к воде, срезали ивовые удилища, торопясь, насадили наживку.
Нет, определенно счастье улыбалось сегодня Толику! Он первым вытащил
рыбку, и не беда, что попалась совсем малюсенькая, чуть больше спички, —
ведь главное положить начало, главное первому увидеть затонувший поплавок,
вздрогнуть от счастья и испуга, дернуть, торопясь, удилище и закричать на
всю реку, так, что отзовется эхо:
— Пойма-а-ал!
Может быть, у рыб есть такое правило: маленькие клюют у маленьких
рыбаков, те, что побольше — у тех, кто побольше, а самые большие тянутся к
крючку взрослого рыбака, к серьезному человеку? Наверное, есть такое
правило, потому что отец вытаскивал редко, но больших окуньков — с его
ладонь, Темка почаще — ему попадались толстые пескари и сорожки. Толик же
таскал каждую минуту мелкую и доверчивую щеклею. Так что наловили они
порядочно. И когда поспела на костре уха, ели ее с писком за ушами. Еще
бы, ведь нет ничего приятней, чем есть пищу, не только самим тобой
приготовленную, но и добытую!
Но это было все-таки половиной дела. Они же сюда не только за