боясь расплескать пиво, двигался человек. В каждой руке
он нес по три пивные кружки.
— А-а, Седов! — сказал отец. — Пропиваешь состояние?
Седов не обиделся.
— Не угадал, — ответил он, — как раз обмываю состояние. Вот корову
купил.
Он показал на какого-то старика — видно, колхозника.
— По поводу ценной покупки, — сказал он, — прими кружечку. — Седов
подул на кружку; хлопья пены полетели на пол.
Они выпили, и отец уже не посмеивался над Седовым, а все расспрашивал
его о корове.
— Молочко буду теперь пить, — говорил Седов. — Ты знаешь, молоко с
пивом, — во, говорят, выходит!
— Где же ты денег столько взял? — спросил отец. — Корова-то, поди-ка,
и правда целое состояние стоит?
Седов захохотал. Лицо у него было и так круглое, будто блин с ушами,
а когда он смеялся, становилось еще круглее и глаза совсем закрывались —
одни щелочки только.
— Хочешь узнать? — спросил Седов, наклонил свой блин к отцу и
зашептал ему на ухо, хрипло похохатывая.
— Ну и скотина же ты, Седов! — сказал отец и поморщился, будто зубы у
него заболели.
Михаська подумал, что сейчас Седов вскочит, грохнет кулаком, начнет
орать, но он не грохнул и не заорал.
— Захочешь жить по-человечески, — сказал он ласково, — поймешь, что к
чему.
— Я же воевал, — сказал отец, — в разведке служил! За кого ты меня
принимаешь?
— Вольному — воля, — сказал Седов серьезно, и Михаська увидел, что
глаза у этого блина колючие. — Никто за рукав не тянет. Война — это одно,
а мирная жизнь — другое. Тут разведчики не требуются, все уже разведано.
Только выбирай...
Отец не ответил ему, кивнул, прощаясь, взял за руку Михаську, и они
пошли домой. Отец застегнул воротник, глядел под ноги, хмурился и молчал.
Перед самым домом спросил:
— Хочешь, Михаська, молока с пивом?
Михаська мотнул головой: молока, конечно, можно, но зачем же с
пивом?!
— А вот я, представляешь ли, хочу, — сказал отец задумчиво. — Только
как?
— Нет, лучше молоко отдельно. А пиво сам пей, — сказал Михаська.
Отец усмехнулся и положил на Михаськино плечо свою руку.
— Только как? — повторил он, будто и не слышал Михаську.
Про что это он?


4

Мама затеяла стирку, а их прогнала. И они пошли в кино.
Фильм назывался «Маугли» — про то, как мальчишка жил в джунглях. Кино
Михаське понравилось, но все время, пока он его смотрел, будто что-то
давило на Михаську.
Вдруг его словно ударило — марки! Отцовский альбомчик с марками,
которые отнял Савватей. Там были такие же джунгли, как в фильме.
После кино они опять медленно пошли по улице. Отец снова глазел по
сторонам и расстегнул воротник, а Михаська все мучился и не знал, как
рассказать о марках.
Если всю правду — стыдно, что отдал альбом Савватею, даже не ударил
его. Если соврать что-нибудь... А отец вдруг рассмеялся и сказал Михаське,
что, когда был маленький и прочитал книжку про Маугли, он хотел убежать в
Африку. Да раздумал, потому что не знал, где Африка — за рекой или,
наоборот, в другой стороне.
Они засмеялись. Михаська покрепче сжал руку отца, и марки сразу ушли
куда-то в сторону. Эх, как здорово идти вдвоем! И хорошо, что мама не
пошла, осталась стирать. Вдвоем с отцом лучше. Идут двое мужчин и
смеются — вот и все.
Вдруг отец словно врос в землю.
На асфальте, под забором, на деревянной тележке с шарикоподшипниками
вместо колес сидел безногий инвалид.
Одет он был во все военное: офицерское галифе, подрезанное и ушитое
на обрубках ног, и гимнастерка без погон. На гимнастерке висели медаль «За
отвагу» и гвардейский знак.
Перед тележкой лежала перевернутая пилотка со звездочкой, а в ней
всегда были монеты и даже бумажные рубли — Михаська не раз видел тут этого
инвалида.
Однажды инвалид ехал на своей тележке пьяный. Когда пьяны обычные
люди, они шатаются на ногах, а этот мчался на своей тележке по улице,
подшипники жужжали, как самолеты, а он орал:
— Эх, раз-зойдись! Гвар-р-рдия едет!..