еще про
картошку, и этот веселый мотив никак не выходил у Михаськи из головы.

Даже дальняя дорожка-рожка-рожка-рожка
Нам с тобою нипочем-чем-чем...

— Эх, — сказал вдруг отец, — долго ждать!
Мама кивнула головой, а Михаська спросил:
— Что долго ждать?
— Да вот решили мы с мамой, сынок, — ответил отец, — построить свой
домик, Уж очень тесно живем.
— Избушку на курьих ножках? — спросил Михаська, думая, что отец
смеется.
— Эх ты, сказочник! — Отец обнял Михаську за плечи. — Нет, настоящую
избушку. Пусть небольшую, да свою.
— А зачем? — удивился Михаська.
Ему нравилась их маленькая уютная комнатка с желтым полом, таким
желтым, что казалось, кто-то опрокинул яичницу. Ему стало жалко Ивановну,
маленькую Лизу, Катьку, уютное местечко на крыше и весь их большой старый
дом, без которого он не мог представить себя.
— А затем, — весело крикнул отец, — что хватит! Навоевался я? Ох как
навоевался!.. И хочу теперь жить по-людски! Хорошо! Вольно! И чтоб всего
было вдосталь! И еды, и воздуха, и света! Потеснились, хватит! Будет и у
нас дом!
А мама сказала задумчиво:
— Надо, чтобы была кухонька с печкой. И хорошо бы две комнатки:
светелка и горница.
— Будет, будет и светелка и горница! — сказал отец. — А когда станет
холодно, мы с Михаськой залезем на печку и будем рассказывать друг другу
сказки. А, Михаська?
Это Михаське понравилось. Он представил домик под старым тополем,
ветер, снег, а они с отцом лежат на горячей печке и рассказывают сказки, а
мама печет пирожки с грибами и луком. Он улыбнулся, а отец хлопнул его по
плечу, как равного, и сказал:
— Ну вот, видишь!
И они еще раз спели песенку о пионерской картошке. А ветер шумел в
траве, журчала вода в ручье, перекатываясь через белый камень, и солнце
разбрасывало по земле свет и тени, будто сказочные острова.
Михаська смотрел на облака, лежа на траве, и громко пел:

Пионерская картошка-тошка-тошка-тошка,
Объеденье для ребят-бят-бят...

Ему нравилась эта песенка. Только Михаська никак не мог представить
отца и маму пионерами, хотя песню эту они пели, когда были такими, как он
теперь.
— Тошка-тошка-тошка-тошка! — весело орал Михаська. — Бят-бят-бят!
А облака плыли над ним, похожие на кудрявые белые цветы.
Когда они возвращались, отец вдруг стал серьезным и сказал, как
тогда, на поле:
— Вот только долго ждать. Тут за год на дом не заработаешь.
А мама грустно вздохнула.
Они шли по дороге, и Михаська перебегал с острова на остров...


3

Михаська ходил за отцом хвостом. Куда отец, туда и он. Пошлет мама
отца на рынок, и Михаська с ним. Пойдет отец просто по улице прогуляться,
и Михаська тут как тут.
Когда мама брала его за руку, Михаська сейчас же вырывался: что он,
маленький? А отца сам за руку брал, чтобы все видели — это его батя.
И вот что интересно: куда бы они ни шли, отец, как мальчишка, по
сторонам глазеет, улыбается. Михаське с ним интересно. Раз шли и увидели
льва на воротах. Каменного, конечно. Сколько раз Михаська его видел, льва
этого. И никогда не думал, почему это на воротах лев, не собака там или
еще кто. А отец остановился, кивнул льву, как старому знакомому, и
рассказал Михаське, что львов на воротах ставили купцы. До революции это
было. Если на воротах лев, значит, тут купец живет.
Отец ходил по улицам так, будто все в первый раз видел. И все наверх
смотрел, на крыши, на деревья. Ворот у гимнастерки расстегивал, чтоб
дышать легче.
Так они и ходили вдвоем: куда отец, туда и Михаська.
Однажды отец решил зайти в пивную, выпить кружечку, Михаське сказал,
чтобы подождал на улице, но он увязался за отцом.
Пивная была в маленьком подвальчике. Пахло дрожжами и чем-то мокрым.
Отец взял кружку пива и сел за столик. Народу было невпроворот: все вокруг
гудело, шумело; пластами плавал седой дым.
Отец выпил кружку и хотел уже уйти, как его кто-то окликнул. К
столику медленно,