Он уставился на облака, стараясь представить какие-нибудь цветы, но
там, на небе, все получались только взрывы.
Михаська зажмурил глаза и решил, что нарочно больше не будет думать
про войну и разглядывать в облаках эти взрывы.
Он подумал про отца и открыл глаза.
Над головой плыли цветы из облаков.


2

В прошлое воскресенье они все-таки сходили за реку, на свой участок.
Солнце словно играло в прятки — то выглянет и припечет, будто в
середине лета, то скроется за тучу, и тогда сразу дохнет близкой осенью.
Они шли от тени к свету и снова попадали в тень, будто переходили с
острова на остров, и было здорово идти по островам, взявшись за руки, —
мама, отец и Михаська.
Иногда Михаська оставлял их вдвоем и бежал далеко вперед, а потом
останавливался и смотрел, как они идут к нему.
Сначала их лица казались маленькими пятнами, потом они приближались,
и Михаська смеялся, потому что ему было приятно смотреть на них, видеть,
как лохматит ветер волосы отца и он жмурится на солнце, смотреть, как мама
то и дело подпрыгивает, подбирая шаг, а потом идет широко, в ногу с отцом,
но у нее ничего не выходит, она снова подпрыгивает, и это очень смешно,
потому что мама походит на курицу, которая хочет взлететь, а не может.
Они подходят ближе, ближе, а Михаська пятится, но они наступают на
него, и он смеется и отбегает снова...
Картофельное поле тянется сразу за сосновым леском. Лесок небольшой и
насквозь просвечен солнцем.
Их участок у самого ручья, так что можно напиться, зачерпнуть
фуражкой, как ковшом, прозрачной, будто воздух, воды и глотать ее, пока
зубы от холода не заноют.
— Ну вот, — говорит мама, — пришли. Поклонимся нашей кормилице. — И
первая кланяется.
Михаська хотел улыбнуться, но отец поклонился картошке тоже серьезно
и даже задумчиво.
Михаська вспомнил, как копали они картошку и мама тащила на спине
тяжеленные мешки к дороге, где ждала подвода, а потом картошку
раскладывали дома, прямо на полу в комнате, чтоб она просохла на зиму, и в
комнате долго держался сладковатый запах земли и картошки. Всю зиму жарили
ее, и варили, и толкли, делая из картошки кашу.
Михаська подумал-подумал и поклонился тоже. Наверное, было смешно
смотреть со стороны. Стоят трое людей и кланяются: чему — неизвестно,
ровному полю.
Они присели возле ручья, и Михаська услышал, как журчит вода. Он
сунул в нее руку и схватил со дна гальку* подбросил ее на ладошках, стал
разглядывать. В кучке серых камешков один был прозрачный. Михаська
повернул его к небу, и камешек стал голубым, положил на траву, он стал
зеленым, а повернул к солнцу, и камешек засверкал яркими брызгами, будто
сам был кусочком солнца.
Отец потрепал ботву. Кое-где на ней болтались гроздья зеленых яблочек
с семенами.
— Знаете, — сказал отец, — а ведь есть песня про картошку.
Он скинул рубашку и майку и теперь лежал на спине, подставив грудь
солнцу.
— Знаем, — сказала мама, ласково погладила отца по щеке и положила
свою голову ему на грудь, к самому сердцу.
— Нет! — закричал Михаська. — Я не знаю!
— А мы знаем, — сказала мама.
— Ну вот, — ответил Михаська, — и спойте!
— А что, и споем, — сказал отец. — Споем, а? Нашу пионерскую?
— Вот уж да! — улыбнулся Михаська. — Пионерскую про картошку?
А отец и мама весело запели:

Расскажите-ка, ребята-бята-бята-бята,
Жили в лагере мы как-как-как.
И на солнце как котята-тята-тята-тята,
Грелись этак, грелись так-так-так!

Михаська засмеялся. Уж очень забавные были слова у песни —
«тята-тята-тята» или «бята-бята-бята». Мама и отец допели песню, и
Михаська попросил, чтобы они спели еще, и теперь уже подпевал им:

Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка,
Низко бьем тебе челом-лом-лом...

Потом они посидели еще немного, погрелись на солнышке, побрызгались
водой из ручья, и мама визжала на все поле, а потом спели