помогает.
Вера Ивановна говорила как-то несвязно, вздрагивала, когда на лестнице слышались чьи-нибудь шаги, внимательно разглядывала Алешу и вообще вела себя очень странно.
Алеша молчал. Вера Ивановна взъерошила короткую свою прическу, что-то промычала и заходила по комнате. Короткие волосы очень не шли ей; казалось, она только что вышла из тифозной больницы. Когда Вера Ивановна ходила по комнате, короткие волосы ее топорщились, открывая худую белую шею. Вся она такая длинная, такая нескладная, а сейчас еще почему-то смешно хлопала все время глазами, будто ей в глаза что-то попало.
- Так! - Вера Ивановна решительно прошлась по комнате. - Так! Так! повторила она, но опять ничего не сказала, а все ходила, топталась, будто хотела разбежаться и взлететь.
Потом она резко остановилась и сказала:
- Алеша! Я хочу с тобой поговорить!
- Пожалуйста, Вера Ивановна, - ответил Алеша.
- Как с мужчиной! - воскликнула Вера Ивановна и подняла кверху палец.
Алеша пожал плечами.
- Так вот, Алеша, - начала Вера Ивановна, продолжая ходить по комнате. - Твой папа погиб. Это ужасно! Это горько! И это непоправимо! Она остановилась перед Алешей. - Да, это так! - воскликнула она. - И ничего тут не сделаешь.
Алеша повернулся к отцовской фотографии, и слова эти - "Ничего тут не сделаешь" - прозвучали как откровение, как сказанное и понятое только сейчас, как железная точка, которую вот взяла и поставила на папиной жизни эта длинноногая Вера Ивановна. Алеша отвернулся, и Вера Ивановна взяла его за плечи и сказала совсем другим голосом:
- Прости, Алеша. Прости...
Она прижала Алешу к себе осторожно, как мама.
- Но понимаешь, жизнь не остановилась. И ты живешь и учишься. И твоя мама живет. Ничего не поделаешь, так все устроено - одни умирают, другие остаются.
- Ну и что? - буркнул Алеша.
Вера Ивановна кашлянула. Что-то запершило у нее в горле, и она сходила на кухню попить.
- Алешенька, - сказала она, вернувшись. - Твоя мама еще молодая, и ей нужно строить свою и твою жизнь дальше. И ей трудно.
- Ну и что? - спросил Алеша, начиная злиться. - А вам не трудно? А вы - старая?
- Алеша! - улыбаясь, ответила Вера Ивановна. - Ты уже большой и скоро окончишь школу, каких-нибудь года три, и уедешь учиться дальше, а мама? Она должна остаться одна?
- Ну и что? - крикнул Алеша. - Ну и что вы от меня хотите?
Вера Ивановна побледнела, губы у нее затряслись.
- Ничего, ничего! Только чтобы ты все понял - больше ничего.
- Я все понимаю, - сказал Алеша с тоской. - Я все понимаю. Но только вы меня не уговаривайте.
Вера Ивановна зашмыгала носом, часто-часто заморгала, подошла к Алеше и вдруг наклонилась к нему и поцеловала куда-то в затылок.
2
Они молчали теперь дома. Стена встала между ними, прочная каменная стена, и трудно было ее разрушить. Иногда мама пыталась просто постучаться в эту стенку, решительно подходила к Алеше, брала его за руку, говорила:
- Алеша!..
Но Алеша вырывал руку и говорил ей:
- Всю жизнь Алеша! - и отворачивался. Или шел в прихожую, надевал пальто и уходил к Гошке. У Гошки они о чем-то говорили, они вырезали солдатиков из бумаги или читали, но Алеша говорил, и вырезал, и читал, думая совсем о другом. Он часто встречал удивленные Гошкины глаза и замечал, что, оказывается, ответил что-то невпопад, или сказал совсем не то, или начал читать не на той странице.
Он сидел у Гошки, или шел куда-нибудь, или говорил с кем-нибудь и понимал, что живет он какой-то двойной жизнью. И эта - когда он был у Гошки, или ходил, или читал, - эта жизнь внешняя. Он механически делал все это, а думал совсем о другом.
Иногда ему так хотелось плюнуть на все, побежать домой, к маме, прижаться к ней и крикнуть: "Ну, скажи, скажи, скажи, что все это не так, что все по-другому!" Но он только глубже прятался сам в себя, как какая-нибудь черепаха.
3
Но как все призрачно на белом свете!
Сначала Алеша тяготился от ощущения, что он живет, как черепаха, спрятавшись сам в себя, спрятав от Гошки, от Веры Ивановны, спрятав от мамы, от всех вокруг все, что в нем болело. Потом он привык к этому, и ему даже стало нравиться, что он - сам в себе, и никого туда не впускает, что он живет как бы один среди людей.
Он стал замкнутым