- Бабушка любую книгу даст?
- Кстати, - сказал он, что-то вспомнив, - ты не читал такой роман? Называется "Янки при дворе короля Артура".
Сперва я опешил. Как со мной разговаривают, будто со взрослым! Я взял самую первую книгу, "Что я видел", а меня спрашивают про настоящий роман.
Но я ловко вывернулся.
- Ха-ха, - воскликнул я, - так ты, Артур, еще и король?
Он довольно смеялся, а я подбавил дров в огонь:
- Не какой-то там граф! Король!
Я даже вообразить не мог, какое произведу впечатление на бабушку и маму своим сообщением. Особенно ликовала мама. Бабушка просто охала и ахала на разные лады, а мама - я ее такой никогда не видел за всю войну от восторга места себе не находила. Расхаживала по комнате, разводила руками, наигрывала губами какие-то знакомые мелодии и при этом рассказывала, как давно, в молодости, когда она училась в ФЗО, на каникулы их повезли в Ленинград - чудесный, волшебный город - и там повели в театр, на балет, это была сказка "Щелкунчик" - какие изумительные костюмы, - а музыку исполнял огромный оркестр, наверное, человек сто одних музыкантов, а что за чудо занавес - малиновый, с золотыми узорами, да и сам театр мраморные колонны, пол, по которому страшно ходить, потому что он похож на стеклянный и в него можно глядеться, как в зеркало, даже лестничные барьеры покрыты красным плюшем - этого не забудешь вовек, и все-таки главное - артисты, балерины в таких вот юбочках, - мама показывала, какие именно юбочки, - из газовой, прозрачной ткани, у них, этих юбочек, даже специальное название есть, пачки, ну и, конечно, танцоры, в облегающих тело трико, но они маме не показались, потому что все больше стояли в тени и выскакивали оттуда, когда надо было поднять балерину и покружить ее.
- Как, - удивлялся я, - прямо в воздухе?
- Конечно! - радостно смеялась мама. - Прямо в воздухе.
И еще выяснилось, что балерины танцуют только на пальчиках, редко стоят на всей ступне, да и то очень изящно, вовсе не так, как делают это обычно люди, и мама показала, как стоят балерины: подтянулась, подобрала живот, даже, кажется, выше стала, и одну ступню вплотную приставила к другой, ровно посредине, так что получилась буква Т. Тут мама одну руку вскинула - я даже испугался: вышло ведь очень неудобно, маму чуть покачивало, потому что ноги приставлены вплотную, да и под углом запросто можно упасть. А она еще, как нарочно, что-то такое тихонько замурлыкала, какую-то мелодию, и давай руками махать - одна вверх, другая вниз.
- Ладно, ладно! - рассмеялся я. - Расскажи лучше, как же они на пальцах танцуют.
- У них специальные такие тапочки, - успокоилась мама, - белые или розовые, представляешь?
- А не спадывают, тапочки-то? - вступила в разговор бабушка.
- Вот еще! - махнула рукой мама, оскорбившись за балерин.
- А ноги не ломают? - не унималась бабушка.
- Чего не знаю, того не знаю, - вздохнула мама, возвращаясь с довоенных небес обратно в нашу жизнь.
Она подошла к столу, разлила по тарелкам завариху, села, взялась за дюралевую ложку, зачерпнула ею еду и поднесла было ко рту, но вдруг кинула ложку обратно.
- Гады! Гады! Гады! - крикнула она отчаянно и заплакала.
Я даже вскочил: что еще случилось! С отцом?
Самое страшное, самое дикое, самое несправедливое, чего мы боялись всю войну, - от первого дня, как он ушел воевать, и до его возвращения, мысли, что с отцом случилась беда.
Ах как я страшился этого! И разве только я? На что мы не шли, лишь бы избежать несчастья, каким только не верили приметам! Нельзя было проходить под раздвоенным столбом, переходить дорогу перед белой лошадью, а встретив подводу с гробом, требовалось трижды плюнуть через левое плечо и скрестить большой и указательный пальцы на обеих руках. Суеверие множилось и росло в малом народе, и никакие взрослые уговоры не помогали - ни материнские, ни учительские. Да, я думаю, матери и учительницы наши дорогие сами с любым суеверием сто раз смирялись и до конца жизни, несмотря, скажем, на партийность или образованность, согласились бы исполнить все правила примет да поверий, только хоть на шажок остановить беду, которая перла и перла из всех щелей - тифом, голодухой, похоронками.
Отойди, сгинь, несчастье! Изнемоги в лютости своей